Хищное утро
Шрифт:
Возможно, «мою жёсткость» следовало бы смягчить, а фигуру — подправить накладками в стратегических местах, но сакральная геометрия Луны не предполагала таких манипуляций. Довольно скоро я оказалась окружена ворохом прямых ниспадающих платьев, в которых от моды друз если и было что-то, то разве что ткани. Некоторые из них оказались вполне приемлемыми, и я в конце концов остановилась на текучем белом платье с открытой спиной. Оно было похоже скорее не на одежду, а на отрез расшитой матовыми пайетками ткани, собранный на фигуре: вместо плеч здесь были шёлковые ленты, а на пояснице лежала серебряная цепочка, задающая форму лифу.
На
— Великовато, — резюмировала девушка, критически меня оглядев. — Нужно будет подшить.
На мой взгляд, размера у платья не было. Но она споро заработала булавками, — и заверила, что всё будет готово к понедельнику.
— Ваш супруг будет взволнован и покорён!..
Я кисло улыбнулась и спросила, где у них касса.
xxiv
Когда-то мы сами были сказкой, страшной сказкой, которой пугают детей, а за колдовское искусство сжигали на высоких кострах, уходящих в зелёное небо фонтаном золотых искр. Тогда нашим силам пытались придумать чудовищное объяснение, тогда говорили, будто мы смотрим Бездне в глаза, — и это она говорит нашими голосами.
Наверное, мы бы и вовсе исчезли, вымытые из истории, — если бы не Первая Королева. Она молилась матери-Тьме, и Тьма услышала ту молитву. Слёзы сделались чёрным, как сама Ночь, озером; мы вошли в его воды, и полная костров земля стала небытием, а мы стали хозяевами новой, — пустой и тёмной.
Многие поколения мы были одни, и это было благословенное время. Мы пели Тьме старые песни, мы звучали вместе с ветром, мы умели летать и подолгу лежали на дне чёрных озёр, глядя, как гребни волн мешаются со звёздами. Это тогда мы научились слышать за спокойствием камня биение сердца; это тогда мы различили в музыке воды слова, и так узнали изначальный язык.
Потом мы встретились с лунными, — но их было мало, и они жили в своих странных башнях в горах, и нам не было друг до друга дела. Потом небо взорвалось цветами, и на нашу невинную землю хлынул Лес, и самые пропащие из колдунов отказались от своей крови, чтобы научиться быть двоедушниками. Потом была война, ужасная война, в которой все мы сгинули бы, — если бы не Королева.
Говорят, она была бессмертна. А, может быть, она продолжалась в своих потомках, как сейчас продолжаются в нас наши предки. Так или иначе, тогда она собрала вокруг себя первый Конклав и выбрала среди Родов те, что мы называем Большими; она сказала, что Тьма дарует им свободу и власть, и что у этих даров есть цена.
Пятнадцать юных колдуний были вмурованы в скалы, и вместе с ними в темноту горы сошла и она, Королева. Они стали истоками, их кровь стала реками, а омытые той водой земли научились быть островами; земля раскололась, колдовское море штормило и плакало, и колдуны плакали вместе с ним, а ещё смеялись и праздновали. Потому что нет на островах другой власти, кроме колдовской, и всякий, кто ступит на остров, будет покорен каждому слову Старшего Рода.
Королевский остров был самым прекрасным из всех. На нём возвели белоколонные храмы, ими правили многие и многие потомки Рода, а у самого порта поставили чудесную фигуру Королевы, и всякий колдун кланялся ей и вспоминал её в вечерней молитве Тьме. Мы были спокойны и свободны, — до тех
Ту новость принесли двоедушники. Они приплыли на Королевский остров сквозь зимние шторма в утлом судёнышке, изнемогали от цинги и никогда не видели апельсинов. Они сказали, что будет война; они сказали, что Крысиный Король велел заложить верфи, а в них огромные корабли; они сказали, что Лес гремит сталью, а залп пушек так громок, что от него умирают птицы.
Мы смеялись над ними, конечно. Что нам дела до пушек и кораблей, если всякий, кто ступит на остров, станет покорен Родам?
А капитан того корабля передал книгу — древнюю книгу, написанную колдовской тайнописью. Она была из тех времён, когда только был созван Конклав, а рабочие рубили в скалах могилы; и там говорилось, что всякий чужак будет покорен воле Большого Рода, пока всякий свой предан голосу своей крови.
Никто не знает, что случилось тогда, но той ночью река на Королевском острове замолчала. Белые колонны перечеркнули трещины. А утром, когда буйная кровь говорит громче всего, земля задрожала и накренилась, и то, что было когда-то нашей столицей, слизнула волна.
Говорят, будто те моряки были верными солдатами Крысиного Короля и спеленали колдовскую реку заклинаниями. Вода иссякла, и кончилась наша сила, и чудесная защита колдовских островов канула в небытие.
Говорят, будто реку нельзя покорить; говорят, что той ночью кто-то из крыс представился целителем, но вместо лекарства вложил в руку Последнего Короля яд. И когда Последний Король умер, остров сгинул вместе с ним.
Говорят, будто одна смерть не могла бы разрушить старое колдовство сама по себе; другое дело, что всё оно стояло на верности. Яд поднёс Последнему Королю не чужеземец и не крыса, но свой, колдун по Роду и духу, Сантос Сендагилея. Его предательство перечеркнуло собой всё то, что строили наши предки.
Ещё говорят, будто никакого яда не было, а позорное инакомыслие пустило корни в умах; чьё-то сердце разучилось стучать в такт, в чьём-то сознании зародилось предательство, и оттого старый мир рухнул.
Так или иначе, но Королевский остров мы зовём теперь Затонувшим, и всякий колдун плывёт к нему хотя бы однажды в жизни, чтобы вспомнить о долге перед своей кровью.
Я бывала там, конечно, тоже: нельзя быть Старшей, не склонив головы перед статуей Королевы. Мы плыли зимой, на огромном корабле: дети и взрослые, из больших Родов и из крошечных, — и все кутались в шубы и глядели, как команда умело режет заклинаниями лёд. А потом лёд вдруг закончился, вычертив своими границами в чёрной воде идеально ровный круг, как будто кому-то пришло в голову обвести гигантский стакан, — и в самом центре мёртвой, тихой воды виднелся светлый бюст.
Издалека он казался крошечным. Но когда мы подошли, оказалось, что макушка женщины много выше корабельных мачт, а волны колдовского моря омывают каменную грудь.
День Королей — он об этом: о наших истоках; о старом предательстве; о единстве; о голосе крови, о долге и о колдовстве. Каждый год восьмого февраля, в годовщину падения Затонувшего острова, мы вспоминаем о том, откуда пришли.
Но начался он для меня — как всякий другой день: с буйства горгулий, ловящих на лету сушёную мясную стружку, овсяной каши и переругивания дорогих родственников.