Хищное утро
Шрифт:
— Пенелопа, сколько вам лет?
Это был плохой вопрос: после него всегда начинались глупые манипуляции о том, как я, конечно же, не умею думать, не способна принять ни единого здравого решения и ничего не понимаю в жизни. Я слышала это много-много раз, прямо и завуалированно, и выработала к этой риторике стойкую аллергию.
Я нахмурилась и вскинула подбородок.
— Двадцать, господин Ёши. Это было указано в договоре.
— Я не вчитывался, — отмахнулся муж. — Пенелопа, у вас впереди вся жизнь, разнообразная и удивительная. Зачем вам связывать себя таким количеством
— Мы женаты, господин Ёши.
— Ну и что теперь? Съездите к Дальнему морю, танцуйте под дождём, заведите любовника, ну или занимайтесь горгульями и Конклавом, если так нравится. Я вам не мешаю.
— Вы в своём уме? — вспылила я. — Мы женаты, господин Ёши. Женаты! И если вы посмеете позорить Род своими девками, я…
Он оборвал меня жестом.
— Я говорил о вас. Если у вас кто-то был до свадьбы или появится в дальнейшем — у меня нет возражений.
Кажется, даже горгульям во дворе должно было быть слышно, как заскрипели мои зубы. И, как будто этого было недостаточно, он добавил:
— Я съеду на съёмные квартиры, как только это станет прилично.
Я почувствовала, что багровею.
Это никогда не станет приличным. Это было бы приличным, если бы у Рода не было огромного полупустого особняка, квартира числилась общей, и я появлялась в ней по меньшей мере дважды в неделю, — тогда можно было бы сказать, что я, скажем, чихаю от запаха липовой стружки, а моему супругу требуется уединение для творчества. И то пошли бы толки, потому что я выгляжу так, как я выгляжу, а наша свадьба была вызывающе стремительной.
— Ваши слова оскорбительны, — выдавила из себя я. — В высшей степени.
— Извините, — он пожал плечами. — Если вам так нужна моя подпись под этим… дополнительным соглашением, решите этот вопрос с моим юристом. Хорошего вечера, Пенелопа.
И он взял — и ушёл. Просто встал и вышел вон, аккуратно подобрав полы халата, чтобы не мести ими бумаги. А я осталась среди художественно разбросанных листов, взбудораженная и уязвлённая.
Я треснула кулаком об столешницу, взвыла и принялась дуть на костяшки.
Следующим утром среди прочей корреспонденции обнаружился рисунок — простой набросок углём на плотной, фактурной бумаге. Это была карикатура: искажённые пропорции, неестественные линии и вместе с тем узнаваемое лицо. На рисунке я сидела, грозно сдвинув широкие брови, за огромным, размером с бильярдный, столом, в широком пиджаке с чужого плеча и со стопкой книг, балансирующих на макушке.
А за моей спиной было окно, и там на цветущей ветви пела птица.
xxiii
Должно быть, Ёши был один из тех максималистов, безнадёжно застрявших в подростковом возрасте: он не доволен — а дальше хоть трава не расти; ему не нравится — значит, всем вокруг зачем-то потребно об этом знать; его темнейшество изволят испытывать негативные эмоции — и все должны немедленно посочувствовать, погладить его по голове и чмокнуть в макушку, а потом безропотно устранить причину этого чудовищного несчастья.
Как
С Ливи они, конечно, были бы прекрасной парой.
Пока папа ещё был Бишигом, мы жили отдельно, в двухэтажных квартирах на Ясеневой улице, и вели пристойную социальную жизнь. По всякому удобному случаю нас с сестрой обряжали в дурацкие платья, которые прилично надеть на выход юной колдунье, а Ливи каждый раз устраивала маленький скандал о том, как они ей не нравятся.
Платья были ужасные. Я вообще терпеть не могу юбки; а традиционные колдовские и вовсе были придуманы, кажется, для того, чтобы показать окружающим: вот эта прекрасная дева может целыми днями стоять, как палка, и ничегошеньки больше не делать, потому что в таких одёжках даже сесть может быть затруднительно. По старой моде приняты жёсткие рубленые силуэты на китовом усе, и стоячие высокие воротники, в которых чувствуешь себя, как загнанная в шоры лошадь, и кольца металлических обручей на талии, и высокие-высокие причёски, внутрь которых для объёма вставляют губку.
Старые наряды для мужчин, справедливости ради, ничем не лучше: обтягивающие гладкие колготки и пышные дутые шортики. Взрослые сейчас такое, конечно, не носят, а для юных, только-только выведенных в общество колдунов считается правильным почтить наследие предков.
И правда, конечно, в том, что, как бы ни были ужасны платья, — их положено носить, и надеть на праздник что-нибудь попроще — значит навлечь позор и на бедную маму, которая так старается поддерживать репутацию Рода Бишиг, и на предков, и на себя. Поэтому как бы Ливи ни плакала, в конце концов её тоже запихивали в тканевый кокон, а на голове ей начёсывали утыканную ювелирными шпильками башню.
Я младше Ливи, но даже тогда её тактика казалась мне глупостью. Это было детское поведение, продиктованное безответственностью, а ещё — загодя проигранный бой.
Когда папа перестал быть Бишигом, мама подала на развод. Это был ужасный скандал, едва ли не громче чернокнижия; на публичном процессе она говорила слова, которые вообще никогда не должны были быть сказаны, и их отголоски всё ещё иногда меня догоняют. Получив бумаги, Йоцефи Бранги села на ближайший поезд и уехала с одним чемоданом на побережье, а оттуда — на родной остров.
Тогда Ливи опять плакала, хотя это было, конечно, ещё бесполезнее, чем с платьями; Ливи рыдала и размазывала сопли по лицу, а я сидела и смотрела телевизор. Когда приехала бабушка, мне пришлось собирать вещи за нас обеих, потому что сестра всё так же продолжала истерить и биться головой об пол.
Словом, я не люблю пустые слёзы. И публичные проявления непристойных эмоций — тоже: какие бы чувства у меня не вызывал дорогой супруг, они не должны быть показаны в обществе.
Как бы сильно ему ни было на меня наплевать, этого тоже никто не должен видеть.