Химеры
Шрифт:
Спасибо братьям Лавенгам, что краски и прочее не надо заказывать едущим за рубеж приятелям или скупать ящиками, потому что Макабрины обязательно перекроют Маржину — не сегодня, так завтра — и поставки прекратятся. Или Элспена сцепятся с Югом или с теми же Макабринами и перекроют дорогу на Лагот, или Флавены сцепятся с Элспена… Вариантов, кто с кем сцепится, всегда много, результат один — товаров нет, цены взлетают до небес, мать, как волчица, рыщет по городу в поисках добычи, шкафы забиты мылом.
Зачем я сюда пришел? Смотреть на старые
Рамиро мрачно огляделся. Рука болела, хотелось пить и домой. С Днем еще некстати поссорился… Десире надо искать… Ньет…
Рамиро велел себе не думать об этом.
Галерея заканчивалась лестницей, ведущей к тронному залу. Как там он называется… Зал Перьев. Оттуда шел гул, там играла музыка, клубились гости и блистали огни.
Большинство прибывших на праздник разными, не всегда честными путями добивались приглашения, и уж в любом случае приложили массу усилий, чтобы попасть во дворец. Рамиро не мог вспомнить, чего ради он сюда притащился.
Сокукетсу, наконец всплыло в голове, сагайские растительные божки. Он хотел полюбоваться на сокукетсу. Надо посмотреть, чтобы приглашение зря не пропадало…
В рукотворной Моховой пещере было холодно и сыро. Ньет привычно взобрался на каменный приступок, подтянул колени к груди; мокрая парусина облепила ноги, с футболки текло. Над головой, над сводчатым, сырым, обросшим какими-то клочьями потолком празднично сиял ослепительный июньский день, проезжали машины, проходили разряженные горожане. Здесь же, под землей, была только темная стоячая вода, гулкое эхо и Мох.
Древний фолари огромным, плоским, коричнево-черным бревном лежал в своей водяной постели и угрюмо слушал Ньета. Ньет и сам толком не знал, зачем притащился сюда, под темные своды. Наверное, желание спрятаться было велико. Ну… и слабая надежда, что древний, все на свете повидавший фолари подскажет, что делать.
Он сидел, прижавшись лопатками к успокоительно-холодной стене, чувствуя выступы выщербленных кирпичей, таращился в прозрачную для любого фолари темноту и слушал булькающее Мохово ворчание.
— Ты подумай, что говоришь, Осока, — просипел Мох и шлепнул по воде хвостом. Эхо пошло гулять под сводами, зазвенели капли. — Наймарэ тебе отыскать? Так вылези на белый свет и покричи его по имени — сразу прибежит. Что, имени не знаешь? Вот незадача… Река сама не своя, все кипит, скоро кровь потечет, все из-за твари полуночной, а ты близко к ней подобраться хочешь? Потерял ты свою человечку, забудь накрепко. Он ее давно уже сожрал. И всех нас сожрет.
— Я про это не спрашиваю, — упрямо сказал Ньет. — Я не боюсь. Скажи, как его найти.
— В человечьем мире с ума сошел.
— Мох. Как его найти?
Темная, затянутая слизью вода вскипела; заметалось, забилось об стены эхо, распахнулась жуткая черная пасть с кривыми зубами — каждый с Ньетову руку. Его швырнуло об стену, провезло спиной по кирпичу.
— Наймарэ? Ар-р-р-р-р-р! Запр-р-р-росто! В Полночи поищешь, придур-р-рок.
— Мох!
Ньет взвыл, отперся руками от склизких щупалец; один из шипов ударил близко от головы, покрошил влажный кирпич.
— Прекрати! Слышишь? Прекрати немедленно! Мох!
— Ар-р-р-р! Р-р-р-ра-а-а-ар-х!
Стены ходили ходуном — ярость древнего фолари выбивала куски непрочной кладки, сверху сыпались обрывки паутины, мокрая пыль, обломки кирпича. Раззявленная пасть воткнулась в стену, скрежетнули зубы, Ньет присел, уворачиваясь, перепрыгнул через шипастую конечность, кинулся к выходу, боясь лезть в воду. Когда воздушный карман закончился, оттолкнулся от скользкого настила, прыгнул, плюхнулся, поплыл, отчаянно работая руками и ногами, вырвался на простор Ветлуши, отплыл подальше, оглянулся — из Моховой пещеры вились лапы и щупальца — как веревки с якорями; шла сильная муть.
Чертов наймарэ. Всех перебаламутил.
Ньет никогда не думал, что старый, осклизший, как забытое в болоте бревно, и ленивый Мох с полуугасшим сознанием может так разъяриться. Совсем все плохо. Неведомо откуда выползшая Полночь ходила рядом, задевала водяные создания крылом, меняла их непрочное сознание. Мало ей человечьих детей.
Рядом вскипела вода, запели пузырьки. Кто-то рванул за плечо, больно, не играючи. Ньет огрызнулся, отпрянул, выпуская когти и плавники — как цветок распустился.
Мелькнуло искаженное злостью личико Озерки — белые нити волос, акульи треугольники зубов, растопыренные пальцы с когтями. За Ньетом волоклась алая взвесь, дымчато растворялась. Он оскалился, принял угрожающую позу. С поверхности воды раздался всплеск — несколько тяжелых тел упали в воду, зеленоватая плоть Ветлуши пошла тугими волнами, которые резью отозвались в боках и во рту.
Ньет рявкнул на Озерку, пошел круто вниз, ко дну, все больше теряя с трудом сберегаемый облик. Чешуя облепила почерневшие руки, расцвели алым и лазоревым крапчатые плавники, прозрачные водоросли волос рывками тянулись следом — ничего человеческого не осталось в нем.
В мутной воде промчалось черное тело, взвыли мириады пузырьков, Ньет кинулся, цапнул — захрустело. Он замотал головой, вцепляясь сильнее, вырвал кусок; вода мигом замутилась еще больше, вкус ее стал сладким, густым, кровавым. Его преследователи, еще несколько дней назад мирно игравшие на набережной, проносились сквозь эту муть, как человечьи надводные катера, закладывали широкие круги, не решаясь приблизиться к жертве.
Потеряли разум — и он вместе с ними.
Черный фолари еще дергался, терял жизнь из распоротого ньетовыми зубами живота, движения его стали хаотичными, неровными. Озерка вынырнула из бурой мглы, вцепилась в основание плавника, забыв и думать про Ньета.