Hi-Fi
Шрифт:
– Как же, вижу! Одна про кроликов, а во второй играют трубачи.
– Трубачи! Какие, к чертовой матери, трубачи! Это называется секция духовых!
– Ну и пусть называется. Я понимаю, почему ты предпочитаешь Соломона Бёрка. Правда понимаю. И если бы меня спросили, кто из двоих лучше, я бы, безусловно, назвала Соломона. Он аутентичный, черный, легендарный и все такое. Но мне нравится «Bright Eyes». У этой песни красивая мелодия, а остальное меня не беспокоит. Ведь есть столько других поводов для беспокойства. Понимаю, я выражаюсь, как твоя мама, но это же
Весь ужас в том, что я конечно же уже до этого докопался и теперь обладаю на сей счет замысловатыми и взвешенными воззрениями. Но вздумай я пуститься в сравнение бургер-кинговских флеймеров с четверьтфунтовыми чизбургерами, мы оба сразу же почувствуем, что это только доказывает ее правоту, и поэтому я в сравнения не пускаюсь.
Но спор тем временем катится вперед, поворачивает на углах, проскакивает перекрестки, вдруг почему-то возвращается назад и в конце концов привозит нас туда, где ни я, ни она ни разу не бывали – во всяком случае, на трезвую голову и при свете дня.
– Раньше ты серьезнее относилась к вещам вроде Соломона Бёрка, – говорю я. – Когда мы с тобой познакомились и я записал тебе ту кассету, ты была в полном восторге. Ты сказала тогда – я цитирую: «Это так здорово, что мне даже стало стыдно за свою музыкальную коллекцию».
– Бессовестная, да?
– В каком смысле?
– Ну, ты мне понравился. Ты был диджеем, и я решила, что ты клевый, и у меня не было приятеля, и я хотела его завести.
– То есть музыка тебя совершенно не интересовала?
– Нет. Разве что самую малость. А теперь интересует и того меньше. Это жизнь, понимаешь?
– Как ты… Музыка – все, что у меня есть.Ничего, кроме нее. Если тебе плевать на музыку, значит, плевать и на меня. И какой после этого смысл оставаться вместе?
– Ты сам-то веришь в то, что говоришь?
– Да. Посмотри на меня. Посмотри на мою квартиру. Там разве можно найти что-то, кроме пластинок, компактов и кассет?
– И тебя такое положение дел устраивает?
Я пожимаю плечами:
– Не вполне.
– В том-то и смысл оставаться вместе. У тебя есть задатки. Моя обязанность – помочь тебе их реализовать.
– Задатки кого?
– Задатки человека. У тебя есть почти все, чтобы им стать. Ты бываешь весьма мил, когда постараешься. Ты умеешь рассмешить, когда тебе не лень, ты добрый, а если тебе приглянулась женщина, умеешь сделать так, чтобы она почувствовала себя центром вселенной, а это очень возбуждает. Но, к сожалению, обычно тебе лень все это делать.
– Не лень. – Ничего лучшего мне в голову не приходит.
– Да ты просто… просто ничего не делаешь.Вместо того чтобы чем-то заняться, ты сидишь погруженный в свои мысли, а мысли у тебя все больше о какой-то ерунде. Все, что случается вокруг, похоже, проходит мимо тебя.
– Это уже вторая песня «Симпли Ред» на твоей пленке. Одна-то – уже непростительно. А две – и вовсе почти военное
Я перематываю вперед, не дожидаясь ответа. Дальше оказывается кошмарная вещь Дайаны Росс. Я испускаю жалобный стон, а Лора знай себе немилосердно гнет свое:
– Знаешь, говорят, «под лежачий камень вода не течет»? Так вот это про тебя.
– Ну и чем прикажешь заняться?
– Не знаю. Чем угодно. Работай. Общайся с людьми. Стань вожатым скаутов или даже хозяином клуба. Все лучше, чем сложа руки ждать, пока жизнь переменится, и радоваться, что у тебя всегда остается возможность выбирать. Так ты до конца жизни будешь оставлять за собой эту самую возможность. Лежа на смертном одре, на который тебя уложит какая-нибудь болезнь, связанная с курением, ты будешь думать: «Что бы там ни говорили, я всегда имел возможность выбирать. Я никогда не связывал себя ничем, от чего бы потом не мог легко отплеваться». Но пойми, всякий раз, оставляя за собой эту возможность, ты тем самым себя ее лишаешь. Тебе тридцать шесть, а у тебя до сих пор нет детей. Когда ты думаешь их заводить? В сорок? В пятьдесят? Положим, заведешь ты ребенка в сорок, а он вырастет и скажет, что не станет заводить детей, пока ему не исполнится тридцать шесть. А это означает, тебе пришлось бы протянуть гораздо дольше отведенных человеку семидесяти лет, чтобы хотя бы мельком взглянуть на собственного внука. Теперь видишь, чего ты сам себя лишаешь?
– Ага, к этому все и шло.
– К чему?
– Заводим ребенка или до свиданья. Старая песня.
– Роб, твою мать! Я совсем не об этом тебе говорю. Да мне дела нет до того, хочешь ты детей или нет. Я лично хочу, но не уверена, что от тебя, да и вообще не знаю, хочешь ли их ты. С этим мне еще предстоит разобраться. Я просто пытаюсь разбудить тебя. Пытаюсь, чтобы ты понял: полжизни у тебя уже позади, а всем тем, что ты успел нажить, может похвастаться любой девятнадцатилетний пацан. Я не имею в виду деньги, недвижимость или там мебель.
Я знаю, она имеет в виду не это. Она имеет в виду детали, фактуру, суматоху вокруг, все то, что может остановить дрейф по течению.
– Легко вам говорить, мисс Крутой Адвокат. Я же не виноват, что дела в магазине так себе.
– Господи ты боже мой! – Она с подчеркнутой яростью переключает передачу и на какое-то время умолкает.
Я понимаю, что мы с ней чуть было до чего-то не договорились; понимаю, будь у меня побольше мужества, я бы признал, насколько она права и разумна, сказал бы, как она мне нужна и как я ее люблю, и попросил бы ее выйти за меня замуж или о чем-нибудь еще таком. Но так уж получается, что я снова предпочитаю оставить за собой свободу выбора, да и времени сказать все это у меня нет, поскольку она еще не закончила.
– Знаешь, что в тебе бесит меня больше всего?
– Ага. Ты говорила. То, что я вечно оставляю за собой возможность выбирать, ну и понятно…
– Нет, помимо этого.
– Тогда хрен его знает.
– Я могу от начала до конца – от начала до конца – рассказать, что с тобой не так и как с этим бороться, а ты не можешь даже попытаться сделать того же самого для меня. Или можешь?
– Угу.
– Так давай, слушаю.
– Тебя достала твоя работа.