Хей, Осман!
Шрифт:
– ...не забыл.
– Осман почти шепчет.
Глаза отцовы глубокие и чёрные приближаются к самому лицу мальчика...
– Забыл мой сын о том, что все мы - люди правой веры! А что повелевает наша святая книга Коран о скверных дурных словах?
– Нельзя их произносить, - шепчет мальчик.
– Плохо я слышу твой голос! Или на тебя болезнь хрипоты напала?
Мальчику худо, но ведь сам виноват, знает...
– Я здоров, - говорит громче.
– Я знаю, по законам правой веры нашей нельзя говорить плохие слова...
– А вы здесь только и делаете, что говорите! Это всё персидские слова...
– Чужие
– вдруг быстро выговорил, почуяв, что отец смягчается.
– Кто сказал тебе?
– Старухи говорят!
– Старухи и прочие женщины всю свою жизнь - на становищах. А мужчина - воин, полководец; мужчина правит посольства к правителям иных многих стран...
– И к неверным?
– И к неверным! А персы - люди правой веры...
– Чужие, даже если и правой веры, всё равно чужие...
– проговорил колебливо.
– Ты и персов-то никогда не видел!..
– Их никто не видел!
– Мальчик супился.
– Стало быть, когда-то кто-то видел, слова-то знаете!
– Большие тоже говорят эти слова! Большие видели многих чужих, даже неверных... И все слова чужих - плохие!.. От своих отцов все мальчишки слышали...
– И ты от меня слышал?
– Нет...
– смутился, опустил голову, шершаво обритую, косичка мотнулась.
– Видишь, как!.. Тебе отец, стало быть, - не указ?
– Ты - вождь, набольший...
– Разве не следует тебе вести себя, как подобает сыну вождя? Вырастешь - и сам сделаешься вождём, тебя изберёт наш род...
– Не!
– Не хочешь?..
Мальчик не говорит в ответ ни слова. Отец берет его за руку и ведёт в свою юрту. Теперь оба молчат. Прежде мальчик бывал в отцовой юрте два, быть может, три раза... Отец велит ему сесть на простую кожаную подушку... Мальчик не решается вертеть головой, но глаза его смотрят внимательно...
– Садись!
– И отец и сам садится лицом к сыну.
– Хорошо у меня?
– Да...
– А что тебе по душе более всего в этом жилище? Видишь, хорошие ковры постланы...
– Отец явно испытывает его, голос отца нарочитый. Но мальчик понимает. Радуется маленький Осман, стараясь не показать своей радости; а радует его то, что возможно ему отвечать с искренностью на многие вопросы отца...
– Ковры и у женщин постланы!
– Верно!
– Чёрные глаза отца, глубокие, продолговатые, вспыхивают улыбкой краткой.
– У тебя оружие хорошее, самое хорошее на становище; вот что мне по душе!
– Верно отвечаешь! А вождём, стало быть, не хочешь сделаться?..
Мальчик ничего не успевает сказать в ответ. Полог приподымается и входит его дядя Тундар, младший брат его отца; мальчик играет с сыновьями дяди Тундара и многое узнал от них... Тундар лёгкими шагами - ведь успел разуться, а маленький Осман и не заметил!
– и лёгкими шагами подходит к брату старшему, к вождю Эртугрулу Тундар и слегка пригнувшись, будто для прыжка, целует ему руку...
– Ты повелел прийти после полудня...
– произносит спокойно и с почтением.
Дядя Тундар похож на отца, но волосы и глаза - светлее; и в глазах нет этой глубины, глаза поуже - щелями...
– Я для беседы звал тебя, Тундар; да вот, с сыном заговорился!..
– Отец и сын - великое дело! Сыну должно почитать отца...
Осман насторожился.
– Почитает он меня худо!
– Глаза отца смеются черно.
–
– Я не хочу!..
– быстро выговаривает мальчик.
Тундар стоит, старший брат не приглашает его сесть.
Мальчик внезапно чувствует себя важнее Тундара; и от этого внезапного чувствования настораживается ещё более и даже немного пугается...
Тундар хмурится.
– Конец ему надобно отрезать за такие дурные слова! Вот я ему отрежу конец!..
Голос дяди серьёзен. Мальчик тщетно ищет глазами на лице большого Тундара малые хотя бы приметы улыбки, смеха. Мальчик ещё совсем мал, ему пять лет; он ещё не видел, как празднуют обрезание [118] , и сам ещё не подвергался обрезанию. Он знал, что сделают это сразу и ему и ещё его сверстникам. Но мальчишки постарше нарочно пугали маленьких, будто могут и весь конец отрезать; нарочно!.. В сознании детском проносятся коротким сумбурным вихрем ребяческие предположения и умозаключения... И в этом вихре, охватившем его сознание, мальчику представляется, будто спасения нет!.. Сила воли мгновенно слабеет.
118
...обрезание...– Обряд обрезания крайней плоти, совершаемый над мальчиками, существует, например, у полинезийцев, индейцев, австралийских аборигенов и знаменует своеобразное посвящение в «сословие взрослых мужчин». Но у иудеев и мусульман этот обряд знаменует мистическую связь верующего с Богом. В жарком климате обрезание приобретает гигиеническое значение, предохраняя мужчин от специфического загрязнения наружных половых органов.
Если всё равно спасения нет, стоит ли быть сдержанным по-мужски?!.. Черты детского круглого лица искажаются, кривятся в плаче, лицо и глаза краснеют... Мальчик прижимает кулачки к глазам и заливается тем отчаянным, безысходным ребяческим плачем, рёвом, который большим так трудно остановить, который даже угрозами и побоями не прекратишь...
Мальчик уже ничего не видит, не различает кругом себя. Всё кругом искривлено, искажено щипучим туманом горьких, отчаянных и безысходных слез... Но вот ладонь отца на маковку ложится тяжёлым теплом... И мальчик замирает в бурном всхлипе, зажмуривает глаза... Плач прерывается...
– Ступай, Тундар, — произносит отец сумрачно, однако сдержанно.
– Я после пришлю за тобой. После будем говорить. Напрасно ты так, зря...
– Отец не договаривает.
– Шутка ведь это, — нехотя оправдывается Тундар.
– Разве наш отец не шутил так с нами?
– Не помню такого, таких шуток не помню, — отвечает Эртугрул.
Тундар кланяется и выходит из юрты.
Эртугрул склоняется к сыну.
– Твой дядя и вправду пошутил. Я не хвалю подобные шутки, но это и вправду всего лишь шутки. В жизни своей ты услышишь и испытаешь над собой ещё много жестоких шуток...
– Отец вдруг протягивает сильные руки, подхватывает мальчика и сажает к себе на колени... Как теперь хорошо, как тепло и защитно. И в тысячу раз лучше, чем на коленях у толстой кормилицы! Она - всего лишь женщина, она часто сажает маленького Османа на свои толстые колени; а отец - так редко... потому что отец - мужчина, храбрый воин, вождь, набольший!..