Хеллсинг: Моя земля

Руджа Александр

— Ну послушай, — я легонько провела рукой по одеялу, в которое, бог его знает по какой причине, закуталась Влада. — Все ведь не так уж плохо. Мы живы. Мы поправляемся. Нас не смогли уничтожить, хотя очень пытались. А все потому, что мы — ты и я — очень классные. Непобедимые просто. И теперь наша задача — вылежать тут до полного выздоровления, еще пару дней, и вернуться к работе. А выздоровление пойдет быстрее, если мы будем говорить друг с другом, если мы…

— Они не принесли сюда зеркал, — неожиданно прервала меня Влада. Я вздохнула. Это, конечно,

да. Это важно.

— Я… попрошу, — пообещала я. — В следующий раз, когда появится…

— Думаешь, нужно? — в голосе Влады появилась ирония. А потом она повернулась и впервые за прошедшие дни посмотрела на меня.

Я не вздрогнула, не заорала дурным голосом, и вообще, кажется, не изменилась в лице. Хотя, конечно, было от чего.

Правой стороны лица у Влады, можно сказать, не было, сплошная спекшаяся розовая масса, мышцы, не прикрытые кожей, резво ходили туда-сюда, а пустой провал глазницы поблескивал свежей влагой. Не Фредди Крюгер, и не Двуликий, конечно, но довольно близко к тому. А ведь и верно: вирус — это не пластический хирург, его задача — быстро восстановить жизнедеятельность организма и довести ее до боевых значений. А будет получившийся результат красивым или нет — его очень мало заботит. Стремление быть красивым — это наше, человеческое. Микроорганизмы такими категориями не оперируют.

— Симпатяга? — поинтересовалась Влада. Я промолчала.

— Вот так и живем, — вздохнула она. — Лежим, молчим, думаем. А говорить — о чем говорить-то? Настроение такое… неразговорчивое.

— Влад, ну, что поделать, — неловко сказала я. Почему-то я чувствовала себя виноватой, что отделалась легче, чем она. — Никто в случившемся не виноват, на то и война — бывает всякое. Одни погибают, другие сгорают, третьи… получают ранения.

Говорить «уродуются» не хотелось.

— Никто не виноват, — желчно процедила девушка, снова отвернувшись. — Просто судьба так сложилась, ага… У каждого косяка, как у нас говорят, всегда есть фамилия, имя и отчество. Кто-то же все это проморгал, проглядел, кто-то облажался… из-за кого-то в этом здании со мной случилась… случилось… вот это.

Такой ход ее мыслей мне совсем не понравился.

— Посмотри на это с другой стороны, — предложила я. — Вон, Кристина — та вообще…

— Да лучше бы уже как Кристина! — в сердцах отрубила Влада и шумно выдохнула. — Лучше бы тупым бессловесным чурбаком, чем…

Она замолчала. Надолго.

***

Интересно все же устроена человеческая психика. И нечеловеческая,

вампирская, скажем — тоже интересно. Никому не хочется признаваться, что накосячил сам, чисто своими силами. Нельзя, это как самому себе зуб выбить. А у психики тоже есть свой инстинкт самосохранения, она зубы выбивать не дает. Поэтому выход очевиден — назначить ответственным за свои ошибки кого-нибудь другого. Кого угодно. Хоть начальство, хоть противника, хоть господа бога. Главное, чтобы вместо неприятного «я сам — причина своих неудач» или нейтрального «так сложилось, это судьба» красовалось гордое «это не я, это все они!»

Ну, а на крайний случай можно посчитать виновными даже товарищей по оружию — за то, что не уберегли, не предупредили, не обеспечили безопасность. Именно этот путь, похоже, и избрала для себя Влада. Во всяком случае, с Артуром, в те редкие минуты, когда тот все же забегал к нам, она не общалась совсем, отвернувшись к стене и воткнув в уши горошины наушников. Да и со мной, то ли решив, что и без того хватила лишку с откровениями, то ли просто потеряв интерес к беседам, тоже разговаривать перестала.

Я не настаивала. Один раз, правда, попыталась связаться с Алукардом, посоветоваться, или помощи попросить, как получится, но он был чем-то занят, слушал рассеянно и ответил невнятно, в духе «разбирайтесь сами, а мне некогда влезать в душу каждой расстроенной институтки». Что-то разумное в его словах, конечно, было — мне вот тоже, например, нынешний цвет моих волос не нравится, и что теперь, истерики устраивать?

Но с Владой и впрямь творилось неладное. Она совсем не ела, зато жадно пила приносимую кровь, а остальное время неподвижно лежала, уставившись единственным глазом в стену. Но это было еще полбеды. Вокруг нее начинало происходить что-то странное. Медсестры, приближаясь к ее кровати, роняли подносы и бледнели. Цветы на столе, регулярно и аккуратно заменяемые, вяли через считанные часы. Кардиографы выдавали дикие значения, искрили и отключались. Но и это было не самым пугающим.

Однажды ночью я проснулась от давящего, липкого сна, где я металась по бесконечным коридорам, кишащими какими-то фиолетовыми насекомыми и ожившими строчками стихов Вергилия, и поняла, что Влада тоже не спала. Она лежала на спине, уставившись в потолок… и ее незрячая глазница мерцала блеклым зеленым светом. Все тело невыносимо ныло, в голове была тяжесть, словно сквозь нее проскакал табун лошадей, а живот тянул, вырывался и, казалось, готов был выпрыгнуть прямо сквозь рот, сквозь сжатые до боли зубы. Мне было дико страшно.

Моя напарница подруга на глазах превращалась во что-то чужое и, возможно, опасное. Тревога и предчувствие беды разъедали душу как кислота, и как это предотвратить, остановить, да хоть как-то среагировать — я не знала.

Нехорошие мысли прервал звонок по внутреннему телефону. Чуть не подпрыгнув от неожиданности, я доковыляла до тумбы и сняла трубку.

— Виктория? — Это оказалась Интегра. Второй раз за все время я услышала ее голос. — Через пятнадцать минут жду у себя.