Хелен
Шрифт:
— Но не такая красивая и умная, как она.
— Кто?
— Все тебе надо разжевывать. Эта… Хелен Пиласки!
— Господи, Клэр, ну что ты несешь? Женщина сидит в тюрьме, в ожидании суда за убийство. За убийство — понимаешь? Неужели ты не можешь вбить это в свою… башку?
— Ты хотел сказать — в тупую башку? Скажи уж, не бойся.
— Не кричи — детей разбудишь.
— Ну и черт с ними!
— Успокойся, Клэр, — взмолился я. — Возьми себя в руки.
Несколько раз сглотнув, она медленно, с расстановкой произнесла:
— Я
— Не говори так!
— Ага, проняло, — торжествующе улыбнулась Клэр, упиваясь своим достижением. — Не по нутру тебе, когда её называют дешевой потаскухой. Может, назвать её тогда — дорогой потаскухой? Как-никак, сам Джо Апполони её обхаживал. А потом — Фрэнк Каттлер. Она соблазнила его в бассейне и отымела прямо там, в раздевалке…
— Это ложь!
— Да, разумеется. Бессовестная ложь. Только, кроме тебя, все об этом знают.
— А тебе кто сказал?
— Сам Фрэнк и сказал. Время джентльменов и отважных рыцарей, защищающих дамскую честь, прошло, мой дорогой. Если, конечно, вообще было когда-нибудь. Похоже, теперь вы одерживаете победы лишь для того, чтобы похвастать о них другим женщинам. Да, это так?
— Мне не нравится, что ты говоришь!
— Разумеется. Я твоя жена, Блейк. Мне-то хвастать нечем. Но ты посмотри на себя. Помнишь, как старый Бриско, аризонский миллионер, скончался от сердечного приступа? Он ведь тоже тогда влюбился в эту проститутку… Спроси кого хочешь, если не веришь.
Вот именно тогда мне и пришло в голову, что я больше не способен жить с Клэр, что нашему браку, да и в какой-то мере нам самим — настал конец.
Когда Хелен вошла в комнату для свиданий, я встал; я всегда вставал при её появлении. И, опять же как всегда, надзирательница поинтересовалась, не стоит ли ей остаться при нашем разговоре.
— Нет, спасибо, — отказался я. — Я позову вас, если понадобится.
— Она — образцовая узница, мистер Эддиман, — сказала Красотка. — И замечательная женщина.
Она оставила нас вдвоем, и Хелен приблизилась ко мне. Она не шла, а словно парила. Свободно, легко, раскрепощенно. Лицо её светилось здоровым румянцем, словно она и не сидела взаперти в тюремной келье. Зачесанные назад волосы матово сияли. Я, должно быть, выглядел не столь бодрым и здоровым, потому что Хелен, смерив меня несколько встревоженным взглядом, спросила, спал ли я ночью.
— Нет, в последнее время я почти лишился сна, — брякнул я, взволнованный этим мимолетным проявлением сочувствия. Ведь прежде она в лучшем случае встречала меня с холодным безразличием.
— Зачем вы ввязались в эту историю, Блейк?
— Я не хочу это обсуждать.
— А теперь вам кажется, что вы меня любите.
— Я этого не говорил.
— Да… но это бросается в глаза. Вы изголодались по любви.
— Я
— Блейк… О, бедный Блейк.
— Не смей меня жалеть, черт возьми! — взорвался я. — Себя лучше пожалей. Но что мне делать? Что мне говорить в суде? Чем больше я брыкаюсь, тем быстрее иду ко дну. Я поговорил с Джо Апполони…
— Занятная личность, — кивнула Хелен.
— Это все, что ты можешь сказать?
— А что мне говорить, Блейк?
— Откройся мне! — вскричал я. — Хоть что-то расскажи. Должен же я знать, на чем стою — на зыбучих песках или в трясине? Дай мне хоть какую-то зацепку!
— Какую, Блейк? — спокойно спросила она.
— Взять, к примеру, твою мать. Ведь за этой жалкой и тщедушной оболочкой таятся горести и беды всего человечества…
— Откуда вы это знаете, Блейк?
— Что именно?
— Что в ней таятся горести и беды всего человечества? Ведь даже участь её бедной и заброшенной дочки была этой женщине безразлична.
— И поэтому ты от неё отказалась?
— Блейк, выражайтесь корректнее. Я от неё вовсе не отказывалась. Вы спросили, её ли дочь перед ней стоит. Она это отрицала.
— Но она — твоя мать?
— Нет.
— Нет — и все, — вздохнул я. — Только у тебя такие же отпечатки пальцев и такое же родимое пятно, как у её дочери. Но она — не твоя мать. Теперь тебе понятно, почему у меня крыша поехала? Ведь только полный безумец способен не спать ночами, думая о тебе. Вместо того, чтобы твердо сказать себе: да, это не простая проститутка, это шлюха высшего класса, которая подбирает миллионеров и вертит ими, как ей заблагорассудится.
— Скверные слова, Блейк, — произнесла она, без особого, впрочем, гнева или упрека. — В сердце каждого мужчины есть уголок, которым он втайне ненавидит женщин. Какие же вы все лицемеры! Рассуждаете о добре и зле, правых и виноватых, хотя ровным счетом ничего не понимаете.
— Кто ты? — гневно спросил я.
— Хелен Пиласки.
— Это ложь! Ты же сама это только что отрицала.
Она пожала плечами.
— Не знаю, как ещё вам ответить, Блейк.
— Ты была знакома с Лемом Бриско, миллионером из Аризоны?
— Разумеется.
— Разумеется, — передразнил я. — Хелен, ну почему ты не хочешь рассказать мне о себе? Зачем играть в эти идиотские шарады?
— А почему вы считаете, что я должна вам о чем-либо рассказывать, Блейк?
— Потому что в противном случае я не смогу тебя защитить. Ты появилась в Сан-Вердо, как гром среди ясного неба. Вскружила голову куче мужчин, использовала их, а потом вышвыривала прочь, как ненужный хлам. Не считая судьи Ноутона, которого ты убила. Для разнообразия.