Ханский ярлык
Шрифт:
— Ну, здравствуй, Семен Толниевич,— с плохо скрытой издевкой молвил Антоний.
— Вы что? Разбойники? — спросил наконец пленник.
— Это не важно. Отвечать будешь ты, Семен.
— Что вам надо?
— Первое: зачем ты поехал в Кострому?
— У меня тут должники оставались.
— Врешь, сволочь.
— Вон Феофан видел, я шел от Жеребца, заходил на свое подворье, давал деньги гридням на закупку хлеба и овса для коней. Мы ныне отплыть должны.
— Отплывешь, успеешь,— усмехнулся нехорошо
— Ничего мы не затеваем. Князья помирились, и слава Богу.
— - Кто из вас надоумил Орду на Русь вести?
— Это надо не меня спрашивать, а моего господина.
— Но ты, ты, дурья башка, разве не понимал, что на Руси есть один великий князь — это Дмитрий Александрович, а не твой сосунок — Андрей?
— Это не вам решать, кто из них великий, а им самим. Они князья, мы слуги.
— И ты служишь честно?
— Да,— твердо отвечал Семен Толниевич.— Я служу честно всем князьям, к которым нанимаюсь. Ныне я слуга Андрея Александровича и предать его не посмею.
— Еще как посмеешь,— сказал недобро Антоний.— Феофан,,там в печи веревка тлеет, подай-ка ее сюда.
— А я-то думаю, что это горелым воняет,— наклонился Феофан к жерлу печки и достал обрывок веревки в два локтя, конец которой тлел.
Антоний взял веревку, подул на тлеющий конец, пепел осыпался, и конец заалел, как тлеющий березовый уголь.
— Ну-ка, расстегни молодцу сорочку,— скомандовал Феофану.
Тот, распахнув на Толниевиче кафтан, не стал мешкаться с пуговками, разорвал сорочку почти до пояса, обнажив волосатую грудь.
— Вы что, с ума сошли, ребята,— сказал пленник.
— Сейчас ты у нас сойдешь. Феофан, зажми ему пасть, если кричать начнет.
Антоний стал тыкать в грудь несчастного пылающим концом. Тот застонал, заскрипел зубами, начал вскрикивать от боли. Феофан кинулся зажимать ему рот. Семен вертел головой туда-сюда, не давая насильнику этой возможности.
Однако тот ухватился одной рукой за волосы на затылке жертвы, а другой ладонью накрыл рот. Но, тут же охнув, отдернул руку.
— Он меня укусил, скотина.
— Ах, так...— Антоний ткнул огонь Толниевичу прямо в лицо и едва не выжег ему глаз.
— Что вам надо? Что вам надо? — твердил Толниевич.
Антоний кинул тлеющую веревку к печке.
— Ну, будешь говорить, сука?
— Что говорить? О чем?
— С кем твой князь затевается на Дмитрия Александровича?
— Да ни с кем, я же сказал вам, ни с кем.
Семен Толниевич, кажется, начал понимать, чем кончатся пытки, что ждет его. Смотрел затравленно на своих мучителей.
— Ваш князь и мой целовали крест на дружбу и любовь, так такова клятва вашего господина? Да? Вы хотите через крест переступить?
Антоний шагнул к двери, кивнув Феофану:
— Ну, что будем делать? — спросил Антоний.— Из него, видно, и впрямь ничего не вытянешь.
— Забить надо. Лучше удавить. Без крика чтоб.
— А труп?
— В воду.
— Сейчас, что ли? На берегу увидеть могут.
— Как стемнеет. А сами на лодейку и...
— Никто не видел, как ты его сюда вел?
— Да если и видели...Что, двум приятелям нельзя и по улке пройти?
— Ладно. Волга все прикроет.
В это время с треском распахнулась дверь, сильно ударив по локтю Антония. Из клети выскочил Семен Толниевич и закричал истошно:
— Люди-и-и! — и хотел бежать, но Феофан кошкой кинулся на него, пытаясь повалить.
От удара словно молния пронзила локоть Антонию. В следующее мгновение, придя в себя, он выхватил заса-пожник и всадил его под лопатку орущему Семену. Раз, другой, третий.
Тот кулем упал на землю, тем более что на нем висел Феофан. Окровенив вход у двери и порог, они втащили убитого в избушку, кинули на пол. Дышали оба часто, словно целое поприще бежали.
— Вот же гад, а... Ты гляди, развязался,— сказал Антоний.
— Надо было лучше привязывать,— упрекнул Феофан.— А ну, убег бы? Что тогда?
— Что ты, что ты, Боже упаси. Тут бы и нам уйти не удалось. Он же мне локоть отшиб, гад. Хорошо левый, а если б правый, я бы и нож не удержал.
— Делать что будем? Ночи ждать?
— Да нет, пожалуй. А ну как кто слышал? Знаешь что... Давай лодью к воде снесем, а потом и его.
— Но видно ж еще.
— А мы его в обнимку с двух сторон, ровно пьяного.
— Перемажет он нас, окровенит. Говорил, давай удавим.
— Ладно. Перемажет, ототремся. Пошли.
Они вышли. Внимательно осмотрелись, бросили в лодью весло, ухватили ее с двух сторон — один с носу, другой с кормы, понесли вниз к воде. Она и впрямь была не тяжела.
По берегу там и тут стояли зачаленные лодьи, струги, насады, но напротив их избушки берег был не занят. Спустили лодейку вполовину, чтоб не уплыла. Антоний, присев тут же, стал обмывать нож, руки и даже рукав, забрызганный кровью.
— Здоров боров, нечего сказать. Лишь в третий раз сердце достал,— ворчал Антоний.
— Тиш-ше,— зашипел Феофан.
– Что?
— Кто-то у избушки, кажется, гомонит.
— Да ты что? В своем уме?
Оба замолчали, напрягая слух. И точно, сверху от избушки слышны были женские голоса, охи да ахи.
— Э-э, Феофан, пора уносить ноги. Видно, эти мокрохвостки услышали его крик. Сейчас позовут гридей.
Они столкнули лодейку в воду, попрыгали в нее. Антоний сам взялся за весло. Сразу стал загребать мощно, так что лодейка утицей понеслась по речной глади.