Ханский ярлык
Шрифт:
— Где ж вы пропали? — встретил их с упреком Александр Маркович.— Уха уже остыла.
— Ничего,— отвечал княжич,— поедим, какая есть.
— Мы ждали, ждали, и я велел разливать и есть.
— Правильно велел, Александр Маркович.
Но уха оказалась горячей, поскольку под котлом еще горел огонь, холодной была лишь рыба, давно вынутая из ухи.
Корзину с рыбой погрузили на лодью, и рыбак, забросав ее свежей травой, отплыл с ней к городу, дабы отвезти свежей до крепости.
Оставшиеся с княжичем гриди расседлали коней, сняли седла, потники. Стали обустраиваться на ночлег. Седла в голова, потники под бока,
Далеко за полночь, уже ближе к рассвету, на огонь подъехал верховой. Гридь, сидевший у костра, привстал и руку уж на рукоять меча положил.
— Где княжич? — спросил подъехавший, и гридь признал ловчего Митяя.
Ответить не успел, отозвался сам Михаил, проснувшийся от этого вопроса.
— Я здесь,— сказал, откидывая корзно.
— Беда, Михаил Ярославич. Вчера днем помер князь Святослав.
— Как? Почему? — вскочил сразу Михаил, сон с него как рукой сняло.— Не болел же.
— Вот то-то. Днем ходил, распоряжался. У конюшни присел, с конюхами говорил, и те что-то смешное рассказали. А он засмеялся и вдруг умолк. Кинулись, а он уж мертв, только в глазу слезинка явилась. Матушка княгиня за тобой послала. Я уж изыскался, хорошо, огонь увидел.
Пока ловили коней, седлали, тушили водой костер, совсем светло стало, хотя солнце еще и не всходило. Ехали хлынью1, дабы не утомлять коней, все-таки до Твери не близко было.
Приехали к обеду. Покойный уже лежал в церкви, и старый епископ Симеон отпевал его. В церкви толпился народ, слышен был плач. Тверйчане Святослава любили. Прокняжив десять лет, он, несмотря на беспокойное время, сумел кня'Хлынь — рысь. жество в мире уберечь. Всячески избегал ратей и, если таковые назревали, умел уговориться и разойтись миром с неприятелем. С соседями старался не ссориться. Московский князь Данила лучшим другом был Святославу.
Если княжество не мог уберечь от татар (да кто мог тогда?), то уж Тверь все как-то умудрялся Святослав отмаливать от поганых, чаще просто откупаясь. За то и любим был твери-чанами, что о мире и тишине более радел, чем о ратях и славе.
Но История, как дама воинственная, отдает предпочтение сечам и кровопролитиям: через тысячелетия тянет за собой Святослава Игоревича, славя за дела ратные, за победы славные, не поминая жизни, положенные под ноги ратолюбивому князю, кровь пролитую. А вот его тезка и потомок Святослав Ярославич избегал ратей бережения людей ради. И что же? Давно она забыла о нем, утеряла даже год смерти его. Где тут справедливость?
Зато Бог, видно, любил Святослава Ярославича и послал смерть ему легкую, мгновенную, словно дуновение крыл ангельских. Мир праху твоему, славный князь, душе — бессмертие и покой.
После похорон и тризны, провел которую Александр Маркович, призван он был вместе с княжичем к княгине Ксении Юрьевне. Сидела она у себя печальная, в черном платье и чепце строгом. Кивнула на лавку, сесть приглашая. Вздохнула глубоко.
— Ну что ж, Мишенька, осиротели мы совсем с тобой. Хоть тебе и пятнадцать годков всего, а придется заступать князем во Твери, сынок. Кончилось отрочество. Ты уж многое разумеешь благодаря Александру Марковичу. Надеюсь, и в грядущем он не оставит тебя своими советами.
Княгиня
— Александр Маркович, займись тиунами, дабы не злоупотребляли с мизинными, не обижали христиан. Да и павед-щиков1 приструни.
— Хорошо, Ксения Юрьевна.
— А ты, Мишенька, осмотри гридницу, дабы гриди ее в конюшню не превратили. Они станут спрашивать за содержание, скажи, что как только учтем и перечтем деньги, так
•Паведщик — приказчик. и выплатим. С Сысоем сходите к денежнику Орефию, заберите у него начеканенные гривны и ногаты.
— А сколько там должно быть?
— Проверьте по весу, сколько ему серебра Святослав отпустил. Я думаю, у него около трехсот гривен должно быть. Оставьте ему за работу от каждой сотни по четыре гривны.
— Ого-о-о,— покачал головой Александр Маркович.
— Так положено, батюшка. А потом, Мишенька, с тобой вместе и перечтем всю казну. Ты теперь должен знать о ней все. Ты князь отныне.
— Хорошо, мама,— отвечал Михаил.— Я завтра до обеда в гриднице, а потом уж к денежнику.
Они вышли, юный князь и кормилец его, отныне становящийся первым советником в княжестве, первым боярином.
4 С. П. Мосияш
Часть вторая СТРЕМНИНА (1287-1304 годы)
1. ХРИСТОВА НЕВЕСТА
С самых смотрин Ефросинья стала жить ожиданием. Конечно, княжич Александр ей понравился, но и только. К сердцу присох Сысой окаянный. Никак не могла она его выкинуть из сердца, забыть. Да и как забыть, если он все время перед глазами. Александр Дмитриевич где-то за тридевять земель, а Сысой — вот он, выгляни в окошко. То коня чистит, то в седле красуется, то сулицы1, то ножи в стену мечет.
А брат Михаил, став князем, часто за стол его приглашать начал, сшил ему кафтан из зеленого аксамита2, почти такой же, как у себя, сапожки козловые. И уж держаться стал Сысой гордо, осанисто, словно из бояр, а не из мизенных совсем. Да и то сказать, одну грудь с княжичем сосали, братья молочные. С этим не поспоришь.
'Сулицы — ручное холодное оружие, род копья.
'Аксамит- рытый бархат.
Но в отношениях к княжне знал свое место Сысой. Она в глазах его читала, что любил он ее, но любил как госпожу молодую, красивую, не так, как ей хотелось бы, не так, как она его втайне. И называл всегда лишь по отчеству: Ефросинья Ярославна.
Ах, как хотелось ей услышать от него ласковое «Ефроси-ньюшка», да если бы хоть за руку взял, она б, наверно, умерла от блаженства. Так нет же.
Вот она вздумала у него научиться ножи бросать — не потому, что алкала убить кого-то там, а просто чтоб было заделье побыть около. И из лука стрелять училась лишь из-за этого. Выучилась. Теперь вот за ножи взялась. У Сысоя точно в затесь втыкаются. А у нее? Даже в стенку иной раз не попадают, а то и просто: дзынь — и в сторону отлетают. Но для нее главное, что Сысой рядом стоит, за нее переживает, советует. Иной раз, поправляя нож в руке, и коснется длани. И от этого прикосновения у бедной княжны аж дрогнет все внутри, словно искра проскочит. А он, беспонятный, одно талдычит: