Хамза
Шрифт:
Это началось год назад, когда он, забежав однажды среди недели из медресе домой, увидел у себя во дворе Зубейду, дочь известного в Коканде бая Ахмад-ахуна, проживавшего со своей большой семьёй и несколькими жёнами в квартале Тарок-чилик.
Девушка разговаривала с матерью Хамзы, табиб-айи, объясняя, что отец послал её за лекарством, необходимым его старшей жене Рисолат, матери Зубейды.
Для удобства разговора Зубейда откинула чадру, и Хамза впервые увидел её лицо...
Его поразила гордая красота девушки. Какой-то странной и почти неженской значительностью были
И тем не менее душевная тайна, далеко спрятанная боль души была, и это укололо Хамзу в самое сердце. Он невольно сделал шаг к девушке, чтобы сказать, что поможет ей справиться с её болью, но тут же остановился.
Смутившись, Зубейда наполовину закрыла лицо чадрой и, будто ища защиты у матери Хамзы, отступила за спину табиб-айи. И это стыдливое движение, наполненное естественной женской непосредственностью, настолько растрогало Хамзу, что он сразу проникся к девушке чувством огромной и почти братской доброты.
– Сынок, ты разве не узнаешь Зубейду, с которой вы вместе ходили к атин-айи?
– спросила Джахон-буви.
Хамза покраснел. Кровь прихлынула к его лицу и залила щёки румянцем. Ну, конечно, это же была та самая маленькая девчонка-соседка, на которую он бросал иногда робкие взгляды, когда сидел во время частных уроков грамоты, ещё до поступления в медресе, в комнате атин-айи, знаменитой учёной женщины, разрешившей ему, единственному мальчику, приходить к ней на уроки после их встречи в доме старшей жены Садыкджана-байваччи.
– Здравствуйте, - краснея ещё больше, почтительно поклонился Хамза.
– Здравствуйте, - тихо ответила девушка.
Смущение Хамзы передалось ей, но в нём совсем не было опасливой настороженности и пугливости. В её смущении была всё та же красота гордости, всё те же тайна и боль души... и ещё робкая и в то же время щедрая чистота девичества.
Она не стала закрывать лицо, она прямо взглянула Хамзе в глаза и улыбнулась...
Вздрогнули длинные чёрные ресницы. Потоки яркого тёплого света распахнули широкую необъятную даль, за горизонтом которой лежало что-то единственно нужное и необходимое.
С того дня лицо Зубейды неотступно стояло перед Хамзой.
Оно незакатно светило ему. Когда оно исчезало, всё меркло вокруг - цветы, трава, деревья. Песня первого чувства звенела над головой, как голос жаворонка в небе. Большие белые облака, наполненные розовым солнечным светом, плыли над весенней землёй в океане неба словно льдины, наконец-то вырвавшиеся из долгого плена зимы.
...Скрипнула калитка. Хамза открыл глаза. В розовой бархатной парандже во двор входила Зубейда. Навстречу ей уже семенила Джахон-буви.
Зубейда протянула старушке праздничный подарок.
– Поздравляю вас, табиб-айи!
– И вас поздравляю, доченька!.. Вай, да быть мне вашей жертвой, Зубейдахон!
Усадив гостью на ковёр, Джахон-буви начала хлопотать вокруг девушки: положила на дастархан чузму - тонкие лепёшки, поджаренные на масле, насыпала на блюдо бугир-саки - шарики из сдобного теста, вынутые из кипящего масла, принесла чайник.
Зубейда, сняв паранджу, сидела к дастархану боком, опершись о ковёр одной рукой и слегка изогнув талию. Атласное платье туго обтягивало её молодую фигуру. Нитки жемчуга повторяли очертания груди. Сверкали в ушах золотые серьги.
Фиолетовая косынка, кокетливо повязанная на голове тюрбаном, была окаймлена серебряными монистами и подвесками. Сладко замирала душа у Джахон-буви, когда смотрела она на дочь Ахмад-ахуна. Всё отдала бы, ничего не пожалела, если бы пришла эта девушка к ней в дом невесткой.
Хамза, обогнув веранду, приблизился к дастархану, учтиво поклонился, сел на ковёр.
– Поздравляю вас с праздником, мой школьный друг, - сказал он, расправляя полы халата.
– Рамазан-хаит в этом году, кажется, удался на славу. Много цветов и музыки, везде всё очень красиво. Но с вашей красотой не может сравниться даже день хаит...
Зубейда опустила глаза.
– Пойду приготовлю маставу, - заторопилась на кухню Джахон-буви.
Зубейда проводила её взглядом и повернулась к Хамзе.
Несколько минут они молча смотрели друг на друга. И не было в мире слов красноречивее этих взглядов.
...С того самого дня, когда дочь старшей жены Ахмад-ахуна впервые пришла в дом Хакима-табиба за лекарством, между Хамзой и Зубейдой началась тайная переписка. Хамза первым послал ей стихотворение, в котором описал их встречу. Она ответила длинным письмом, в котором разбирала ходившие по городу в списках газели Хамзы, называя их достойными пера самого Навои, жаловалась на печальную участь женщины в Коканде.
Хамза был удивлён зрелости её мыслей и точности наблюдений.
Он отправил ей вторую газель, в которой спрашивал: какая тайна скрыта в душе девушки, на лице которой столько тоски и грусти?
Зубейда не ответила. Хамза послал третью, четвертую, пятую газель. Ответов не было. Тогда он написал ей большое письмо без стихов, в котором признавался в любви и говорил о том, что не представляет без неё свою дальнейшую жизнь.
На следующий день Зубейда пришла в дом табиба - якобы за лекарством. Но лекарство было предлогом. Когда они остались вдвоём в цветнике, Зубейда сказала Хамзе, что давно уже любит его...
Это была отчаянная смелость - прийти в дом к юноше и самой объявить ему о своей любви. Это было неслыханное нарушение шариата - за него духовники могли приговорить женщину к самосожжению.
Тайна души рвалась наружу. Тоска сердца, созревшего для полёта, таяла и исчезала. Птица сердца расправляла сложенные до поры крылья.
Потом было ещё несколько писем и много-много стихов.
Хамза посылал Зубейде газели через день. Зубейда приходила в дом Хакима-табиба, и они хотя и ненадолго, но всё-таки оставались вдвоём - сидели друг против друга, читали стихи, разговаривали.