Хамам «Балкания»
Шрифт:
И чтобы не возникало никаких сомнений: первая позиция действительно может быть лучшим местом, но это вовсе не означает, что это и есть высшая оценка творчества автора.
Через несколько месяцев после шпионского, как оказалось, визита паши проявилось самое важное и самое значительное его последствие. Это был приезд самого Его Величества. Но теперь он посетил не только свой сарай, но и аджеми-огланов. Точнее было бы сказать, что на этот раз им позволили предстать перед великим султаном. Его великодушие выразилось в терпении, с которым он одарил взглядом толпу. Взмахом руки он дал понять, что все свободны, после чего сел на диван и подождал, пока ему не представят десять избранных, каждого по отдельности. Это и сделали в полном соответствии с их заслугами учитель-ага и Дели Хусрев-паша, как человек из свиты властелина, пользующийся особым доверием.
Паша
На кратчайшее мгновение ему удалось перехватить взгляд султана, направленный на него, и он – окаменел! Он разглядел в нем странную смесь равнодушия и интереса, но прежде всего – ледяной холод, свидетельствующий о силе и широте принимаемых решений: от судеб мелких личностей до перекраивания будущего целых племен или государств. Но тем не менее воин в нем не настолько задремал, чтобы не продемонстрировать интерес к этим образованным рабам, от которых, может быть, завтра будет зависеть его жизнь. Баице внушили, что всем уведенным детям в будущем на всех уровнях предназначения, от простого янычара до высших имперских чиновников, предстоит сыграть одинаково важную роль в жизни султана: в той или иной мере, в зависимости от того, когда и насколько близко тот окажется рядом с ними, станет доверять им больше, чем любому другому воинскому формированию. От их верности, как личной, так и групповой, будет зависеть его жизнь. Но и их жизни тоже. Они станут его защитой от всех недругов: и от внешних, и от тех, что внутри империи. А он будет их щитом.
Об этом Баица размышлял днями напролет, когда все уже было закончено. Но превыше всех прочих важных выводов был один, весьма простой, но для него очень важный: его, Баицу, больше не скрывали от властелина! Так он узнал, что кое-что значит для них. Наверное, это было наградой за принятие чуждого. Взамен этого принятия ему дали понять, что в будущем его ожидают преференции, а не судьба раба, хотя от этого статуса не может освободиться никто, даже сам султан.
Сейчас ему, в сущности, предложили стать идеальным рабом.
Когда-нибудь цифры, примененные к литературе и книге, приобретут любопытные особенности и вызовут абсурдные последствия. На одной из недавно состоявшихся местных книжных ярмарок организатор с помощью средств массовой информации выстроил по ранжиру всех экспонентов. Чего только не было в той информации, но единственно в ней не было того, что же именно сделало их лучше или хуже других. Они были самые, но непонятно, по какому критерию. Однако потом, после серьезного анализа и исследования причин, по которым не были указаны истинные критерии, стало ясно, что такие детали вовсе ни к чему, если экспоненты и без того уже были самые.
Подошло время для того, чтобы процитировать самого себя словами, стоящими в начале этой книги (глава под названием «После начала») в абзаце, где я упоминаю эпитеты, которые по причине собственной грандиозности и силы стали неотъемлемой частью личных имен: сильный, великолепный, или же воспользоваться обычным определением качества – самый большой, самый важный, самый известный. А зачем? Да чтобы показать, что довольно часто история по сути своей является эстрадой [4] , поскольку – вот вам и цитата: «История особенно обожает самых великих, самых сильных, самых мощных и вообще всех самых. Перед книгой же стоят иные задачи…»
4
В сербском языке, особенно с начала девяностых годов XX века, это слово оскорбительно означало новомодные музыкальные и другие исполнительские направления, преобладавшие в тот период и льстившие публике, удовлетворяя самые низменные эстетические и другие страсти. Они проявлялись под фальшивой личиной народного искусства, пользуясь тем, что их отдаленные корни покоились в национальном этносе. Такое злоупотребление соответствовало близоруким, популистским целям националистической политики. Это понятие не относилось к целому блоку оппозиционных направлений в искусстве, в том числе исполнительскому.
Потому книга и остается маргинальным явлением,
Ныне процесс общественных и экономических преобразований в некоторых европейских государствах продемонстрировал опасное сходство между политикой (как будущего истории) и эстрадным исполнительским мастерством (как вечным сегодняшним). Это сходство, испытанное, продемонстрированное и доведенное до совершенного безобразия или безобразного совершенства – один черт, оказалось идеальным единством, направленным против книги. Боязнь доказательности вечного существования книги или, по крайней мере, ее естественного тяготения, зачастую весьма успешного, к длительному существованию укрепила этот примитивный, карикатурный, абсурдный, но одновременно и опасный симбиоз, превратив его в нерушимый брак по расчету. Вскоре были придуманы пустые, трескучие фразы, используемые в качестве инструмента для вмешательства, типа «популизм против элитизма». А поскольку все элитное предназначено для небольшого количества людей, то это противоречит демократии, которая, боже ж ты мой, предназначена если не для всех, то, по крайней мере, для огромного количества людей. Вот вам диалектика переходного процесса!
Факт существования во всемирном наследии книг, которые пришли в наше время из глубокого и не очень прошлого, причем совершенно точно известно, что они будут востребованы в ближайшем, а то и в далеком будущем, только обостряет противостояние.
Борьба между однодневным существованием и постоянством превратилась в борьбу голосящего против тихого (ставшего таким в результате домашнего воспитания, а не из боязни), голоса сокрытия против голоса открытости, оскорбления против уважения, войны против мира.
Кто одержит победу? Ну, конечно, победители. По крайней мере, мы этому научились.
После отъезда султана из Эдирне Баица вернулся к размышлениям о предыдущем визите Хусрев-паши. Откровенно говоря, его привлекло понятое задним числом стремление паши заранее проконтролировать все необходимое, подготовив тем самым успешную почву для приезда султана. Следовало устроить так, чтобы ничто не удивило властелина, не застало врасплох и не слишком разочаровало… Чтобы тот сам как бы предугадал каждую мелочь и пребывал в спокойствии и уверенности… Чтобы он убедился в том, что все находится под полным контролем. Баица понимал, что все это произошло благодаря чему-то вроде плана паши. Исходя из этого, он вновь пришел к выводу, что умение заглядывать далеко вперед является исключительно важным качеством властителя: если бы можно было видеть, или предвидеть, что, сколько и какие возможности возникнут перед человеком (или государством – все равно), а потом принять решения, которые своими возможностями и целями соответствовали бы потребностям, то станет возможным определять и пути достижения этих целей. Следовательно, это умение можно назвать планированием. Или политикой.
Точно таким же образом можно было бы избежать нежелательных последствий предстоящих действий. Человек, умеющий предвидеть, может избежать ошибок, напрасной траты времени, а тем самым, если речь идет о государственных делах, и излишних потерь денег, человеческих жизней и территорий. Однако те же самые действия, если не разъяснять их людям, посвященным в его дела, могут рассматриваться и как пророчества.
Тот, кто знает, что случится, знает, как реагировать на случившееся.
То, что Баица назвал про себя шпионским визитом Дели Хусрев-паши, он смог теперь разделить на две части.
Первая была понятной, она демонстрировала умение властвовать над происходящим. Возможно, в ней отражалась мудрость, которая может разрешить все отношения между людьми, от простых контактов на базаре до взаимоотношений между правителями и целыми странами.
Вторая, возможно, была менее понятной, но в любом случае не публичной. Она открывала скорее недостатки, нежели преимущества, более промахи, но не успехи визита. Она искала ранимые места, чтобы использовать их, если в том возникнет необходимость. Как занесенная над головой жертвы сабля, которую можно в любое мгновение и по любому поводу мгновенно обрушить на нее. Она была бы вечной, как документ, написанный нестираемыми чернилами, спрятанный в невидимом месте, откуда его можно будет извлечь легко, быстро и в любое время.