Хамам «Балкания»
Шрифт:
Несмотря на многолетнее пребывание в едренском сарае, Баица так и не удосужился увидеть своего господина. Султан был занят другими делами в других помещениях. И даже когда он приезжал в Эдирне, то вообще не видел их, потому что всех юношей, стоило только султану приблизиться к сараю, запирали в классных комнатах и строго их контролировали, чтобы во время пребывания монарха никто не увидал их вне помещений. Но им говорили, что султану ежедневно докладывают об успехах будущих хранителей империи и что он постоянно и очень серьезно интересовался их будущим. Доказательством тому в один прекрасный день послужил внезапный приезд его посланника, Дели Хусрев-паши. Это было лицо, на которое они могли взглянуть.
Для этого гостя и одновременно
После всего этого паша произнес перед строем речь. Завершив ее, он распустил прочих учеников, а десять особо отличившихся пригласил во внутренний двор сарая, объявив, что они добились права увидеть некоторые из покоев султана. Когда они вошли в зал, который всем своим тщательным убранством и украшениями свидетельствовал о его важности, паша сказал им:
– Когда наш правитель собирает в Эдирне визирей, именно здесь заседает имперский диван, принимая решения по важнейшим государственным вопросам. А там, наверху, в этой самой стене, почти под самым потолком, вы видите небольшое зарешеченное окошко, за шторой которого сидит султан и слушает, как советуются его визири.
– Как Аллах сверху смотрит на всех нас, – вылетело у Баицы. Большинство товарищей посмотрели на него с удивлением; кто-то с подозрением, а кто-то – с одобрением.
А потом последовало несколько настоящих сюрпризов. Дели Хусрев-паша сначала отпустил своих сопровождающих и сторожей, и как только те покинули пределы двора, заговорил по-сербски!
– Вы показали себя хорошими учениками империи. Когда я передам свое мнение нашему властителю, это будет означать, что вскоре на основании докладов ваших учителей и надзирателей о каждом из вас в отдельности вас определят в разные стороны света на разные должности.
Он выдержал паузу.
Потом подошел к одному из друзей Баицы, которого теперь звали Мустафой, неожиданно обнял его и тихо произнес:
– Брат.
Юноша смутился, не понимая, что происходит; ему показалось, что он не расслышал. Тогда паша продолжил что-то шептать ему на ухо, а потом и Баицу обнял за плечи и ему шепнул на ухо:
– И тебе он брат, но мне – родной.
После чего опять обратился ко всем:
– Вы поняли, что я – из вашего рода. Меня, как и вас, привели сюда из Герцеговины двадцать лет тому назад. Я из рода Соколовичей, и кое-кого из вас привести сюда приказал именно я. Своего младшего брата я увидел впервые в жизни. Разве это не чудесно и не безумно?
Мустафа смотрел на него, широко распахнув глаза и раскрыв рот. И Баица глядел на него с не меньшим трепетом. Здесь, из этих уст, после столь долгого времени услышать свою не совсем еще забытую, но практически запрещенную фамилию!
Они поняли: выступление паши преследовало цель ободрить их, не позволить отказаться от предоставленной возможности выучиться как можно лучше и, когда придет время, использовать знания в своих целях – какими бы они ни были и когда бы они ни возникли. Он продемонстрировал меру откровенности, растрогался в их присутствии, обуреваемый воспоминаниями. Он хотел быть понятым, но старался быть не слишком откровенным. Ему не пришлось произносить то, что они поняли и без него: они, если смогут, должны использовать любую возможность, чтобы поддерживать и помогать друг другу. Не забывать, откуда они родом, но и не упускать того, что им представлено. Если уж им суждено иметь одно прошлое, но другое будущее, пусть сотворят из этого нечто такое, чем они явно или тайно будут отличаться от всех прочих. Только так они сохранят мир в себе. Потому что, подчеркнул он, если они не будут осознавать свою двойственность, то не смогут вынести ни одного
– Тот, кто сможет возвыситься над своей двойственностью, превратит несчастье в преимущество. Не иметь ни одного из родителей – настоящая трагедия. Иметь обоих – великое счастье, о котором надо вспоминать ежедневно. Может, вам сейчас кажется, что у вас нет родителей, но вскоре вы увидите, что оба они у вас есть.
Паша помог Баице осмыслить свою первую юношескую мудрость: если от чего-то невозможно уклониться, то следует идти навстречу этому.
Одно совсем странное следствие посещения Дели Хусрев-паши проявилось незаметно и абсолютно открыто: после его отъезда десять отобранных ребят стали между собой разговаривать по-сербски, уважая собственное неписаное правило пользоваться им только после учебы, но не скрываясь ни от кого. И – о чудо! Никто им в этом не воспрепятствовал, да и не стал запрещать впредь! А с чего бы это? Понятно, что неминуемо придет время, они и сами знали это, когда они разъедутся и никто из них более не будет говорить по-сербски, даже сам с собой. Так что это пока никому не повредит.
Ужасно не люблю всяческие определения (вы только припомните, как часто это слово употреблялось в школьные времена). Но во время разработки темы перехода литературы в счет (опять-таки школьное словечко, уводившее малых детей в высшие сферы операций с цифрами) у меня возникло непреодолимое желание дать определение деньгам. И вот к чему я пришел: деньги – ценность, выраженная в цифрах! Похоже, чтобы прийти к такому выводу, большого ума не требуется. Разве нельзя то же самое сказать, к примеру, о протяженности жизни: годы – ценность, выраженная в цифрах. Ха! Верно, как и многое другое, что может быть выражено точно таким же определением. Но смысл-то не в этом. Если верно, что эту «мудрость» можно применить ко многим другим понятиям и явлениям, то это еще не значит, что изначальное определение не точно и что существование других определений делает его ничтожным.
Что я хочу сказать этим? Да то, что ценность вовсе не обязательно бывает равной качеству. Следовательно, нельзя признать равнозначными суждения «деньги – ценность, выраженная в цифрах» и «деньги – качество, выраженное в цифрах». Тут мы подходим к так называемому выводу: представьте, что известные писатели поддались и уравняли систему ценностей, выраженную в цифрах (скажем, место своей книги в топ-листе), с качеством этой книги. И вы не знаете, кого в первую очередь винить в этом: тщеславного писателя или создателей этой чудовищной выдумки – списка хитов.
Такие явления не беспокоили бы, если бы такими и оставались на этом уровне. Тем не менее, став поначалу модой и тенденцией, они постепенно превратились в настоящую программу, грозя стать правилом и закономерностью. Потому им и нельзя приписывать случайность, несерьезность и временный характер.
Недавно я присутствовал на публичной лекции одной популярной писательницы в защиту цифр. Стремясь доказать, что ее первая позиция в списке самых читаемых книг в любом случае неприкосновенна и не зависит от популярности, что, впрочем, никто и не собирался оспаривать, она сравнила себя с умнейшими, наилучшими и самыми уважаемыми писателями века! Естественно, в этом автоисследовании она не искала и, понятно, не нашла критериев типа, скажем, позиций, которые книги этих заслуженных писателей занимали в тогдашних или исторических топ-листах. Она и не могла их найти, потому как в то время подобных листов и в помине не было, поскольку они никому не были нужны. Писатели занимали те позиции, которые они заслужили, и никто их не нумеровал. Так что моя мысль понятна. Госпожа писатель была оскорблена, поскольку накануне кто-то открыто усомнился в ее желании доказать, что первая позиция и есть факт признания автора лучшим. Ее увлекла другая, более приятная формула, утверждающая, что первая позиция соответствует высшему месту в литературной иерархии.