Хаидэ
Шрифт:
— Нет. Но я могу сделать так, что тебе и Ахатте будет сниться один сон на двоих. У нее ты узнаешь, где они сейчас и как попасть туда.
— Это правда?
Надежда сделала усталое лицо прекрасным. Таким, какое Техути полюбил когда-то, когда золотые волосы были заколоты драгоценными гребнями, а шею украшали ряды ожерелий.
«Она — сама себе драгоценность».
Но мысль мелькнула и канула, а поверх навалилась другая, торжествующая — она мне верит, я правильно нащупал дорогу!
— Конечно, люба
— Да… Наверное, так.
И вдруг, ахнув, схватила его за руку, показывая на ветер, что гнал по легкой белизне волны теней.
— Ты видишь? Видишь?
— Что? Ветер?
— Ты видел его?
Ее щеки пылали, а в глазах плеснула радость узнавания.
— Ши Эргос, старший из ши Патаххи! Я видела его во сне, но не узнала. Он зовет меня!
— Хаи, тут никого, только мы!
— Он прошел совсем рядом и, смотри — вот его след! Он далеко, будто отплыл по течению, по быстрине. Но был. И звал!
— Бедная моя люба. Тебе надо хорошо поесть и поспать. И забыть ненадолго о горестях.
— Теху, я видела!
— Хаи, поехали. У первого ручья устроим привал. И все пройдет.
Забирая руку, она отъехала на несколько шагов. Сказала убежденно, с радостной уверенностью в голосе:
— Вот он, знак. Мы едем к Патаххе. Ши Эргос послан за нами.
«Нет» тревожно стукнуло в голове египтянина. И он повторил вслух:
— Нет. Хаи, мы едем в полис.
— Люб мой, Патахха зовет, нам нужно к нему.
Техути ударил Крылатку в бока согнутыми коленями. Поворачивая коня на месте, закричал, изгибаясь в седле и не сводя глаз с лица княгини, на котором радостная уверенность сменялась растерянностью.
— Тебе! Все нужно тебе! А я следую за тобой хвостом, и ладно б только сейчас, но и раньше! То одно, то другое, и всегда ты приказываешь, а я исполняю! Вот погоди, люб мой, вот засветит и тебе солнце! Когда? Полтора года, княгиня! Полтора года ожидания счастья! И сейчас ты выбираешь призрака, тень на траве тебе важнее моих слов. А ведь я хочу помочь! Но снова я нужен лишь, чтоб подставить спину под твои царственные ноги. Как… как… кинжал — достала и убрала, достала и…
— Зачем ты? Я не…
— Затем, что это правда!
— Чего ты хочешь?
Выпрямляясь, она повела Цаплю грудью на Крылатку, на лицо набежала тень ярости и чтоб сдержаться, Хаидэ прикусила губу.
— Я? Я хочу, чтоб ты любила! И с радостью повиновалась, как подобает любящей! Чтоб это было всегда! Потому что это и есть любовь!
— Ты забыл? Забыл, как я подчиняюсь тебе в любви, Тех? Как ты мучаешь, повелевая той, что сама повелевает сотнями воинов?
— Тебе самой это нравится! Разве нет?
— А тебе нужно,
— Да!
— Да?
Она застыла в седле, опустив поводья. Цапля дергала головой, фыркала, тревожно косясь на опущенную морду Крылатки. Позади перетаптывались Рыб и Ласка.
Техути с ненавистью смотрел на застывшее лицо женщины, такое некрасивое…
— Я не знала, что так. Что любовь — это мучить того, кто любит тебя.
Ее голос был бесцветным и сухим. А Техути так ждал, что он дрогнет, зазвенит слезой, сорвется в плач, показывая, как важен он ей, как страдает она от резких слов.
— Поезжай сам. В полис. Куда захочешь. А я еду к шаману.
— Значит… значит, ты снова командуешь?
Княгиня подняла на мужчину светлые, будто выцветшие глаза.
— Езжай, пока я не убила тебя.
Незаметным для глаза движением повернула лук, висящий у седла, и он оказался в руках, с уже положенной на тетиву стрелой, выхваченной из горита. Тугая жилка делила пополам бескровное лицо. И третьим злым глазом поворачивался за Техути трехгранный наконечник смертельной стрелы.
Он хотел еще сказать. Выкрикнуть, о том, что в рыбе больше тепла, чем в ней, всегда было так и, видно, всегда и будет. Но черный граненый глаз неумолимо следил, и он, проглотив несказанные слова, отъехал подальше. Подождал, надеясь, что княгиня опомнится и опустит лук. Но та поворачивалась в седле, держа его на прицеле.
— Так что? И это все? — спросил негромко, — вот так все кончилось? У нас…
— Можешь взять лошадей. Тебе понадобятся деньги.
Египтянин пожал плечами, морщась от визга, резавшего изнутри голову «нельзя нельзя, не пускай, забери ее с собой»… Сказал примирительно:
— Я буду ждать тебя, Хаи. Спрашивай в базарных харчевнях. Буду оставлять тебе весточки. Ты помни, я люблю тебя и поеду для нужного дела.
Она молчала. И Техути, кликнув коней, повернулся и поскакал на юг, с холодком в спине — а вдруг не удержит в себе злобу и выстрелит в спину.
«Как ты мог?»
«А что мне? Ехать к старой коряге? Думаешь, он не поймет, что ты наушничаешь? Не найдет знака? Мне надо держаться подальше от шаманской палатки».
«Я думала, ты сделаешь с женщиной то, что обещал мне!»
«И сделаю. Она не выдержит без меня долго».
«Ты чванливый индюк!»
Техути рассмеялся в голос, пропуская через память картинки своих ночей с княгиней и швыряя их в разъяренное лицо Онторо. Та притихла, рассматривая его ночные победы, полные грубых и изысканных мучений.
«Ну? Смотри на ее лицо! Уйдет, говоришь? Бросит?»
Онторо молчала. После молчания прошептала уже спокойнее:
— Ты искусен и нет в тебе жалости. Почти как мой учитель — мой жрец. Ты прав, она крепко увязла в твоей паутине.