Хаидэ
Шрифт:
— Выплюнь, — велел Пастух, усмехаясь.
— И стряхни. Поработала…
Поддавая коленом, жрец спихнул женщину на траву, и она села, тряся головой. Вздрогнула — над ней маячило белое лицо с залитым кровью подбородком. Разлепились на красном невидимые губы.
— Убирайся!
Когда, волоча за собой платье, Онторо скрылась за туманной пеленой, Пастух встряхнул руками, отпуская пальцы жрецов, сложил ладони на коленях. Те просыпались, втягивали носом острый запах крови. Усмехаясь, Пастух сказал на вопросительные взгляды:
— Наш сновидец так трудился, что укусил себя за колено.
— Да мой жрец мой Пастух.
— Рыбак, ночью на черных песках мы испытаем твою новую снасть.
— Да мой жрец мой Пастух.
— Лодочник. Выбери из наказанных тех, кто станет наживкой.
— Да мой жрец мой Пастух.
Кланяясь, жрецы уходили по тропке, исчезая за туманной стеной.
— Я виноват, мой жрец, мой Пастух. Тварь несдержанна и жадна до своего. Я готов принять наказание.
Жрец стоял, склонив голову, и белые косы свесились, отягощенные серебряными бляшками. Одна коса была вымазана кровью.
— Ты уже принимаешь его. Тварь сильна, и может изменить тебя, будь осторожен. А то еще сделает человеком.
Он рассмеялся шутке.
— Быстроживущие все такие — глупы и мечутся в страстях. Но польза от нее велика. Вернем ей Нубу. Пусть тешится. А после прижмем ее, отобрав мужчину на пытки. Увидишь, какие горы свернет она для нас. Что ты обещал ей в наказание, если не справится с княгиней?
— Участь жены мужа черной Кварати.
— Хорошо. Пусть боится этого. Но на деле мы всегда сможем сделать ее матерью воинов-пауков. Славно послужит, рожая одного за другим. Какие прекрасные сильные женщины родились одновременно во славу матери темноте и на пользу ей!
— Да мой жрец, мой Пастух.
Движением руки Пастух отпустил подчиненного. Тот уже ступил на тропу, когда тихий голос догнал его.
— Если расскажешь ей о моих планах, сам станешь мужем черной Кварати. Тысячным мужем, и сотню лет проведешь, отдавая темной воде свое семя, пока не сдохнешь без сил.
— Да мой жрец, мой Пастух.
Глава 32
Техути сидел у подножия серого склона. Солнце, увеличиваясь, опускалось к краю степи. Плоское дерево с густой макушкой и выброшенными в стороны длинными ветками стало похожим на грубый рисунок тушью, сочный, тяжелый, а тень от него превратилась в тонкое дерево с длинным стволом, которое постепенно росло, подбираясь к ногам. Травы темнели, наливаясь светом, будто чекан на бронзовой пластине, и каждую травину хотелось потрогать пальцем, чтоб зазвенела.
Он протянул руку в сторону, не глядя, ухватил пушистую метелку, сломил сухой стебель. Сминая в руке, пустил по тонкому ветерку толпу прозрачных столбиков-нитей, — на каждом загорелся нежным закатным светом пушистый хохолок. За спиной, где-то на склоне возилась Хаидэ, становясь на четвереньки, в сотый раз ощупывала все трещины и расселины, пытаясь найти скрытый проход.
Техути вздохнул и встал, стряхивая остатки пушистых семян с ладоней и одежды.
— Хаи! Мы осмотрели все много раз. Там нет входа.
— Они были… были тут!
Треснула наверху ветка, негодующе закричали вспугнутые птицы. А к черному дереву
Тут было плохо. Степь темнела, тени удлинялись, и шла из воздуха еще одна ночь, которую предстояло провести на месте ночевки Ахатты и неума. И — мертвого ребенка, маленького Торзы.
Техути устал. Устал от непрерывной скачки то в одну то в другую сторону. Устал от походной одежды и своего немытого тела. От грубой еды и невозможности выпить тонкого вина, рассматривая свитки с рисунками и письменами. И ровных бесед хотелось ему, с теми, кто не хлопает глазами при упоминании великих имен. Даже учить княгиню он устал, несмотря на радость, что тешила его всякий раз, когда смотрел на обращенное к нему доверчивое лицо, полное жадного внимания. Не до философских бесед сейчас Хаидэ, черты лица ее заострились, будто она лиса, идущая по следу и обгоняющая собственный нос. Египтянин усмехнулся. Фраза достойна чернил на кончике стила. Но где и когда он сможет раскинуться в удобном кресле и, не торопясь, наслаждаться, выводя письмена, выстраивая слова в прелестные дивные цепи, смыкая звено одной мысли с звеном следующей…
«Где? Когда?»
С тех пор как знак лег на дно его сумки, он мысленно говорил с Онторо постоянно, не выбирая мест, куда может уйти. Надо лишь следить, чтоб княгиня смотрела не на него. Да еще не выдать себя выражением лица. Это было так, вроде на его плече сидит невидимая говорящая птица и, тыкаясь клювом в ухо, нашептывает, а он, слушая, тут же вплетает новые известия в свою речь, будто эти слова — его. Он видел фокусников на базарах, что ходили так с попугаями. Но те были взъерошены и крикливы, орали грубые слова на потеху толпе…
«Уведи ее прочь. Утешь. Измотай. Тебе дано время, немалое. Езжайте в полисы, там и ты найдешь себе отдых от дикой жизни».
«А дальше? Мне до конца жизни возиться с ее заботами? И что я скажу ей — зачем нам в полис?»
«Ты мудр, обольститель, придумай причину. И не падай духом. Чем раньше она ослабеет, тем быстрее мы сами займемся ею. Чтоб после отдать в полную твою власть».
«Я уже не знаю, хочу ли…»
— Теху! Помоги мне!
Не додумав мысль, он повернулся, поднимая голову. На позолоченном последними лучами склоне женская фигурка махала ему рукой, падали на плечи горящие бронзой длинные волосы. Серые штаны и длинная рубаха, подпоясанная ремнем, казались выкованными из яркого металла.
Он помахал в ответ, подавляя раздражение. У них кончилась еда, не было времени поохотиться или даже накопать кореньев, придется лечь, разделив последнюю пресную лепешку…
— Иду!
Карабкался вверх, уже наизусть хватаясь за свешенные колючие ветки, и мерно дышал, успокаивая себя. Все получится. Она не найдет входа, и он придумает, как увести ее отсюда. А полис, это хорошая мысль. Там множество людей, будет с кем перемолвиться настоящим словом. Как надоела степь с ее пустотой и огромностью. Он сможет заработать, записывая прошения на городском базаре. И хорошо поест. Сидя на скамье, а не на земле. И беря пищу из тарелок. Еду, что приготовили повара.