Х...евая книга
Шрифт:
За пазухой уже изрядно топорщилось, когда чахоточный Петров вдруг громко закашлялся кровавой мокротой, не успел на ракете спрятать лицо в грязь, и по ним тут же слева и справа кинжально ударили длинные трассирующие очереди.
"Калашников", - определил Козлов, вжимаясь в грязь. За годы ночной стрельбы он привык к этому звуку и засыпал под него. Он и тут чуть было не задремал, но вдруг услышал гортанный хрип Петрова. Петрову очередью снесло полчерепа. Коллега усоп, добывая еду. Козлов вспомнил, что у Петров в семье осталось четыре едока, из которых один полукормилец. "Как я
Очереди прекратились. Стрелки экономили патроны. "Значит, сейчас придут собирать пули. Надо уходить".
– Козлов, пятясь, отполз в кусты, выпрямился и побежал в темноту, стараясь не рассыпать драгоценных клубней.
Комендантский час давно начался, поэтому по городу Козлов передвигался осторожно, озираясь, перебежками, приседая. Подходя к дому, он, опаски ради, прошел к подъезду не по главной тропинке, а обогнув домовое кладбище, здорово разросшееся в последнее время.
У оторванной подъездной двери стоял сосед Козлова Иванов и застегивал ширинку на одежде для ног.
– Воздухом вышел подышать, пока без перебоев?
– криво усмехнулся впалым ртом плешивый Иванов.
"Настучит", - подумал Козлов, видя, как сосед жадно шарит взглядом по его подозрительно оттопыренной одежде для туловища.
– А нет ли у вас лекарства, - вдруг попросил Иванов, - второй день голова чего-то ноет и ноет, ноет и ноет.
– Нет, едок, - дружелюбно-виновато сказал Козлов.
– Себе достать не могу, неделю как животом маюсь.
– Ну как знаешь.
– Недобро зыркнул на клубеньковую оттопыренность сосед.
– Сегодня по радио опять передавали правительственное предупреждение: из-за таскателей еды с полей, урожай с каждым годом всем меньше и меньше, поэтому и распределители пустые. Сказали, карать будут нещадно.
– Ладно, зайди завтра утром, дам лекарства, - скривившись произнес Козлов. В заветном месте у него было припрятано резервные четверть таблетки.
Покосившись на соседа, Козлов внезапно подумал: "А ведь в нем добрых пятьдесят килограммов сырой еды". И испугавшись этой мысли, торопливо прошел в загаженный подъезд, прижимая к груди драгоценные клубни. Поднимаясь по щербатой лестнице, он мысленно представлял, как жена положит сырую еду в питье и сварит. Он даже придумал на чем сварить. Они сожгут дверь. В самом деле, зачем им дверь? Растопка есть-листовка. Кресало он всегда носит с собой. А завтра на службе обещали распределять горючее и еду.
Козлов вошел в квартиру почти счастливый, только где-то в уголке памяти еще стоял и мешал окончательно успокоиться холодный труп безвременно почившего Петрова.
Канун
Вечерело. Холодало. Высоко в небе болтались перистые облака. Буревестники летали низко. По всем приметам был канун социалистической революции. Мир содрогался от ужаса и несправедливости.
По улицам Петербурга передвигалась долговязая черная фигура. Родион Раскольников опять шел убивать старух. В городе уже не осталось ни одной процентщицы, а неистовый Родион все не унимался. Поправив петельку
Войдя в полутемное, кисло пахнущее помещение дешевой забегаловки, Раскольников подсел к своему знакомому Герасиму. На руке Герасима синела наколка "НЕ ЗАБУДУ МУМУ". На груди была наколота целая картина- царь руками Герасима утопляет Муму.
– Дай выпить, а то зарублю, - жестами показал глухонемому Раскольников.
Герасим привстал, похлопал себя по ягодицам и ткнул пальцем под стол, в лужу блевотины.
"Иди в задницу, Родион, без тебя тошно", - перевел Раскольников.
В кабачке висел неясный глухой звук. Это кряхтел под игом самодержавия Савва Морозов. За соседним столиком стонали бурлаки. Бурлаки стонали "Интернационал".
– Этот стон у нас песней зовется, - пояснил бурлак сидевшему с ними помятому Некрасову.
"Некрасов опять дует на халяву", - отметил в специальной книжечке агент охранки, торговец опиумом и содержатель притона поп Гапон. Некрасов и Гапон встретились глазами.
"Агент охранки поп Гапон", - подумал Некрасов.
"Вольнолюбивый поэт Некрасов", - подумал Гапон.
– Что новенького?
– спросил агент, подойдя к Некрасову.
– Из деревни пишут, что дед Мазай спас Муму, - сказал Некрасов, покосившись на Герасима.
– Муму очень выросла, и Мазай продал ее заезжему англичанину по фамилии Баскервиль. Добрейший пес, скажу я вам. Но Герасим пока не знает.
– Ну и ну!
– удивился поп Гапон и записал себе в книжечку без точек и запятых: "Ну и ну".
Некрасов успел заметить на обложке книжечки золотое тиснение "От полковника Зубатова лучшему агенту попу Г."
Поп Гапон скользнул взглядом по столику у выхода. Там сидели пьяная растрепанная женщина и граф Толстой.
– Пойми, папаша, - внушала женщина, тупо икая и размахивая указательным пальцем перед картофельным носом графа.
– Я не какая-нибудь подзаборная там... я - по любви... а он...
– Да я... без билета... под поезд брошусь.
Толстой плакал и сморкался в бороду. Иногда женщина грохала кулачищем по столу, тогда Толстой вынимал зеркало, долго смотрелся в него, после чего жалобно спрашивал:
– Аня, ну скажи мне, Аня, разве я похож на русскую революцию?
"Как это все низко", - Раскольников вздохнул и вышел на улицу. Возле кабака городовой драл уши мальчишке. "А любопытно, тварь он дрожащая или право имеет?" - заинтересовался Раскольников. В этот момент Родиона окликнул знакомый точильщик.
– Родя, ты, никак, опять за старушками собрался. Не сезон, вроде. Давай топор поточу.
– Поточи, согласился Раскольников.
– Эх, Родя, - разбрызгивая с лезвия искры, сокрушался точильщик, - все беспутством занимаешься, студентствуешь. Лучше бы денег заработал.
– Ходил я нынче к Достоевскому. Просил взаймы. Не дает, собака, - хмуро ответил Раскольников. Он умолчал, однако, что выйдя от Достоевского, написал мелом в парадном: "ДОСТОЕВСКИЙ - КОЗЕЛ".
– Хватит или еще подточить?
– спросил точильщик, протягивая топор Роде.
– Возьмет такая заточка старушку?