Грусть не для тебя
Шрифт:
Но чтобы окончательно в этом удостовериться, я после долгого сидения в гостиной (где я зализывала раны и еще раз прокручивала в уме его речь) решила выйти в коридор и проверить дверь спальни. Не то чтобы я действительно ее открыла — у меня же есть гордость, в конце концов! — но просто хотелось понять, действительно ли Итон так презирает меня. Может быть, он уже сожалеет о своих резких словах? Может быть, переменил свое мнение обо мне, когда немного успокоился? Я взялась за дверную ручку и осторожно нажала на нее. Она не поддалась. Итон заперся. В этой двери, холодной и неумолимой, было нечто такое, что заставило меня одновременно разозлиться, расстроиться
21
На следующее утро я проснулась на своем надувном матрасе и впервые почувствовала, как во мне шевелится ребенок. Я его как будто ощущала и до того, но на самом деле это были просто желудочные колики, голодные спазмы или нервная дрожь. А теперь не было никакого сомнения, что внутри меня, упираясь в мои внутренние органы и кости, толкаются крошечные ножки. Я положила руку на живот справа, под ребрами, чтобы почувствовать это еще раз. И опять ощутила легкие, но отчетливые толчки и движения. Понимаю, что это звучит дико, особенно если учесть, с какой скоростью мой живот приобрел форму баскетбольного мяча, но, кажется, только шевеление малыша заставило меня наконец, по-настоящему, а не просто теоретически осознать свою беременность. Внутри меня было дитя — маленький человечек, который родится через каких-нибудь несколько месяцев. Я стану матерью. Точнее, я уже ею стала.
Я свернулась клубочком и закрыла глаза; на меня нахлынули эмоции. Это потрясающая радость. Неописуемое счастье, какого я прежде никогда не испытывала, — счастье, которое не сравнимо с радостью от покупки новой сумки или пары красивых туфель. Я улыбнулась и чуть не засмеялась.
Но моя радость быстро сменилась тревогой, когда я поняла, что мне не с кем поделиться этой новостью. Нельзя позвонить ни отцу ребенка, ни бабушке. Мне даже не хочется разговаривать с Итоном после того, что он мне наговорил. И, что еще важнее, я не могу позвонить Рейчел. Впервые с того дня, когда я обнаружила Декса в ее шкафу, мне было по-настоящему тоскливо без нее. У меня оставалась Аннелиза, но это совсем другое. Раньше, когда у меня бывали хорошие или плохие новости, трудно было даже толком осмыслить их, не добежав сначала до Рейчел или не набрав ее номер. Начиная с самого детства Аннелиза всегда была следующей после Рейчел. Я вспоминала о ней уже позже, и она вечно узнавала все второй. Когда Рейчел сошла со сцены, Аннелиза вроде должна была заменить ее. Но я начала понимать, что этого не произойдет. Рейчел незаменима. Клэр не смогла занять ее место. И Аннелиза не сможет. Интересно почему? В конце концов, я была уверена, Аннелиза отреагирует как надо и будет очень любезна. Но в том, что касается душевных излияний, толку от нее никакого.
Я встала, чтобы взглянуть в окно, и тут вспомнила слова Итона: я плохая подруга, избалованный, эгоистичный и ограниченный человек. Меня охватил стыд, когда я поняла, что в этих обвинениях есть доля правды. Факты налицо: я еще не была у врача, не подумала о том, на что буду жить, не известила семью, потеряла близких подруг. Мои сбережения почти что исчерпаны, и все, что у меня теперь есть, — это гардероб, полный дорогущих вещей, большинство из которых мне уже малы. Я приехала в Лондон, чтобы начать новую жизнь, но ничего на самом деле не изменилось. Мое существование — просто болото. Нужно сделать нечто большее. Для себя и своего ребенка.
Я смотрела сквозь зарешеченное окно на тусклый утренний Лондон и клялась сделать
1. Пойти к врачу и начать готовиться к родам.
2. Вести здоровый образ жизни, то есть лучше питаться, не пить кофе и не употреблять алкоголь.
3. Найти новых подруг (и не соперничать с ними).
4. Сказать своим, что я в Лондоне и у меня все в порядке.
5. Найти работу (лучше всего — что-нибудь связанное с благотворительностью).
6. Прекратить покупать одежду, обувь и т. д. и начать экономить.
Чего-то недоставало, и я добавила:
7. Работать над собой (больше размышлять, думать не только о себе и т. д.).
Когда я перечитала этот список, то мне стало интересно, что скажет Итон, когда увидит его. Оценит он мои усилия или фыркнет: «Не будь такой наивной, Дарси. Нельзя просто составить список и измениться за одну ночь. Так не бывает».
Да и вообще, с какой стати меня должно волновать, что подумает Итон? Отчасти мне хотелось его возненавидеть. За то, что он заодно с Рейчел. За те ужасные слова, которые он мне сказал. За ложь. Но я не могла. Почему-то больше всего на свете мне хотелось увидеть его или по крайней мере, постараться, чтобы он начал думать обо мне по-другому.
Я еще ненадолго прилегла, чтобы набраться сил, а потом решительно встала и направилась к Итону. Убедившись, что его нет, я пошла на кухню и соорудила себе очень правильный омлет. Потом сверилась со своим списком и решила прибрать в квартире. Я вымыла посуду, пропылесосила полы, отдраила туалет, вынесла мусор, в два захода перестирала белье в его крошечной стиральной машине (у большинства англичан дома жалкая дешевая бытовая техника), аккуратно сложила газеты и журналы и привела в порядок кухню.
Когда квартира засияла чистотой, я написала маме письмо, сообщив ей, что я в Лондоне у Итона. «Знаю, что мы сейчас не очень друг другом довольны, — писала я, — но мне все-таки не хочется, чтобы вы с папой беспокоились. У меня все в порядке». Потом я записала номер Итона на тот случай, если ей вздумается позвонить, запечатала письмо, наклеила марку, привела себя в порядок и отправилась в город под мелким дождиком, от Кенсингтон-Черч-стрит до Ноттинг-Хилла. Я боролась с соблазном зайти в бутик и черпала силы из своего списка, который был аккуратно сложен вчетверо и лежал в кармане пальто. Я даже заглянула в магазин, торгующий подержанными вещами и отдающий выручку на благотворительность, — вдруг им нужны работники? Вакансий не было, но я преисполнилась гордости оттого, что хотя бы попыталась.
По пути домой я зашла в закусочную, чтобы передохнуть, заказала себе кофейный напиток (без кофеина) и опустилась в большое мягкое кресло. На диване рядом со мной сидели две женщины — блондинка и брюнетка — примерно моих лет. Блондинка качала на колене малыша, а в свободной руке держала шоколадное пирожное. У обеих женщин были обручальные колечки с крошечными бриллиантами, и я вспомнила, что Итон говорил, будто англичане вообще меньше заботятся о внешней красоте, чем американцы. Может быть, именно за такие мелочи он и любит Лондон. Британская умеренность — полная противоположность моим привычкам. Тому, что он назвал бесстыдным хвастовством.