Гротеск

Кирино Нацуо

Джонсон расхохотался, струйка бурбона потекла по подбородку.

— Ха-ха-ха! Какая разница, какая черепаха? Сухопутная, зеленая…

Он мог спросить: «А что это за квадратная штука на ножках? Стол? Правильно». И дорога для Юрико открыта.

Джонсон был уверен, что я дура, помешанная на сексе и не способная нормально учиться. То же самое думал сын Кидзимы, так же считала моя сестра. Обычно я не сержусь, когда люди поглядывают на меня свысока, но в тот момент у меня вдруг возникло желание осадить Джонсона. Потому

что он испортил простыню — теперь она вся была в пятнах от пролитого бурбона. Мне, а не ему пришлось бы выслушивать за это упреки от Масами.

— Я назвала эту черепаху Марком, в честь тебя, — заявила я.

Джонсон недоуменно пожал плечами:

— Марк — скорее улитка. А черепаху назовем Юрико, в честь женщины, которая питается мужчинами. Теперь и этот Кидзима в твой аквариум попался.

Выпив, Джонсон становился язвительным, что, в общем-то, не было ему свойственно.

И все же я сумела сохранить в отношениях с ним необременительную легкость — именно потому, что не показывала своих чувств.

— Интересно, почему этот Кидзима к тебе не подъезжает? Подумаешь, преподаватель. Тебе-то какая разница?

— Но ведь его сын у меня вроде менеджера.

Джонсон покатился со смеху, закрывая большой ладонью рот, чтобы не было так слышно.

— Так вот оно в чем дело! Комедия, честное слово!

Смеяться тут было не над чем. Перейдя в школу высшей ступени, я стала часто встречаться с Кидзимой. Он вел в старших классах биологию. Всякий раз делал напряженное лицо и растерянно отвечал на мое «здравствуйте». Но за нарочитой серьезностью я чувствовала тепло.

В конце одиннадцатого класса произошло вот что. Как-то увидев меня, Кидзима энергично замахал мне руками. Он был, по обыкновению, в белой рубашке. Длинные пальцы, державшие учебник, перепачканы мелом.

— До меня дошли разговоры… Я хочу спросить. Надеюсь, ты скажешь, что это неправда.

— А что такое?

— О тебе ходят позорные слухи, — с горечью проговорил Кидзима. — Совершенно оскорбительные. Они подрывают твою репутацию. Дальше некуда. Я не могу поверить.

Почему Кидзима не хочет верить? Какими бы убедительными ни казались иногда слухи, они не могут передать, что в душе у человека, о котором их распускают. До души так просто не доберешься. Я поняла: слова Кидзимы ничего не значили — они лишь маскировали то, во что ему остро хотелось верить.

— Какие еще слухи?

Кидзима покривился и отвел взгляд. Маска отвращения, которая была на его лице, не шла ему — он был слишком добр по натуре. На секунду за этой маской мелькнул другой человек, совершенно незнакомый, чувственно-сексуальный. Он показался мне очень привлекательным.

— Я слышал, что ты спишь с нашими учениками и берешь за это деньги. Если это правда, тебя исключат из школы. Перед тем как разбираться с этим делом, я решил поговорить

с тобой. Это неправда, надеюсь?

Я не знала, что ответить. Если все отрицать, вполне возможно, что в школе меня оставят. Но я уже по горло была сыта и группой поддержки, и всем нашим классом.

— Это правда. Никто меня не заставляет, мне это нравится. Еще и подзаработать можно. И что в этом такого?

Кидзима покраснел как рак и весь затрясся:

— Как это — что такого? А твоя душа?! Какая грязь! Разве так можно?

— Душа… Что ей сделается от проституции?

Услышав это слово, Кидзима окончательно вышел из себя. Голос его дрожал.

— Ты просто не замечаешь, что творится с душой!

— А вы, когда брали по пятьдесят тысяч за пару часов репетиторства, а потом всей семьей прокатились на Гавайи, о душе не думали? Это разве не позор, не пятно на ваше семейство?

Кидзима в изумлении уставился на меня. Откуда я могла это знать?

— Это действительно позор, но душа моя чиста.

— Почему же?

— Потому что это вознаграждение за труд. Я работал, тратил силы. Но я не торговал своим телом! Этого нельзя делать! Ни в коем случае! Ты родилась женщиной. Не выбирала этого, ничего для этого не делала. Просто родилась, и родилась красивой. Жить, пользуясь своей красотой, — значит губить свою душу!

— А я и не пользуюсь. Подрабатываю, как и вы.

— Ты не о том говоришь. То, чем ты занимаешься, глубоко ранит людей, тебя любящих. И они перестают тебя любить. Они не могут тебя любить.

Новая мысль. Мое тело принадлежит мне и никому другому. С какой стати человек, который меня любит, должен распоряжаться моим телом? Если любовь лишает свободы, без нее обойдемся.

— Не нуждаюсь я ни в чьей любви.

— Как можно говорить такие вещи?! Что ты за человек?!

Кидзима раздраженно посмотрел на испачканные мелом пальцы. Между бровями у него залегла глубокая морщина, приглаженные волосы растрепались, прядь упала на лоб.

Меня поразило, что Кидзима не желал моего тела. Похоже, ему хотелось понять, что у меня внутри. Он первый пожелал в этом разобраться, заглянуть в мое сердце, закрытое для всех.

— А вы не хотите меня купить?

Кидзима не отвечал. Наконец, подняв на меня взгляд, сказал просто:

— Нет. Я учитель, а ты ученица.

«Зачем же тогда ты, зная, что я такая тупая, взял меня в эту школу?» Я уже открыла рот, чтобы задать этот вопрос, и тут меня осенило. Этот человек хотел узнать то, чем до него никто не интересовался. Ни Карл, ни Джонсон. Внутренний мир стоявшей перед ним куклы.

Сердце мое на секунду остановилось: Кидзима меня любит. Я была тронута, взволнована. Но волнение — это не желание. Без желания я не существую. А если так, какой смысл заглядывать в будущее?

— Если вы меня не покупаете, вы мне тоже не нужны.