Гротеск
Шрифт:
— А что такое?
— Юрико будет жить у нас. Пока учится в школе. У нас есть свободная комната, и мы ее любим. С тех пор, когда она была еще совсем детка. Надо будет устроить ее здесь в школу. Она хочет в твою. Я навела справки в школе Q. насчет того, какие у них требования для тех детей, кто возвращается из-за границы, — и они согласились ее принять. Можешь порадоваться за сестру. Здорово, правда? Будете учиться вместе! Мистер Джонсон тоже обрадовался. Школа очень хорошая, и недалеко от нашего дома.
Какого черта! Я потратила столько сил, чтобы избавиться от Юрико, и теперь она опять лезет
У меня вырвался стон отчаяния. Ведь она тупая как пробка, но благодаря ее красоте к ней всегда особое отношение. Везде, и в школе Q. — тоже.
— А где она сейчас?
— Здесь, у нас. Подожди, сейчас я ей передам.
— Алло! Сестренка? — тут же послышался голос Юрико. Он звучал беззаботно, совсем не так, как через несколько часов после самоубийства матери. Видно, Джонсоны ублажали ее как могли, и она купалась в роскоши в их шикарном коттедже в Минато.
— Ты переходишь в нашу школу?
— Ага! С сентября. Вместе будем учиться.
— Когда ты приехала?
— Хмм… Неделю назад. А отец жениться собрался, — сообщила она как бы между прочим, без гнева, раздражения или какого-то иного чувства, как бы давая понять: главное — чтобы мне было хорошо. — Как там дед?
Не выпуская трубку из рук, я обернулась. Дед возился со своим бонсаем, не замечая ничего вокруг. Он уже пришел в себя после смерти матери.
— С ним все в порядке.
— Мм… — без всякого интереса промычала в ответ Юрико. — Слава богу, что я не поехала к вам. Лучше буду здесь стараться.
Стараться она будет! Как же, как же! Мне стало тошно от этого разговора, и я бросила трубку.
6
Все, что я вам рассказала, произошло на самом деле. Я сама этому свидетельница. В моей памяти живут и Юрико, и Кадзуэ, и ее отец. Конечно, это взгляд только с одной стороны, но что поделать? Других рассказчиков нет в живых, осталась я одна — жива-здорова, работаю в муниципальном управлении. У деда, как я говорила, болезнь Альцгеймера, он бродит где-то в своей Шангрила без времени и пространства и не помнит, как сходил с ума по бонсаю. Любимые дубы и сосны он частью продал, остальные засохли и оказались в мусорном ящике.
Заведя речь о бонсае, я вспомнила одну вещь, о которой забыла упомянуть, когда рассказывала о семье Кадзуэ. Как я говорила, в тот день, когда умерла мать, я пошла в гости к Кадзуэ, а ее отец меня выставил. Я им задолжала 10 800 иен за телефон.
С собой у меня таких денег не было, и я пообещала вернуть их на следующий день. Но с этим вышла незадача. На карманные расходы мне полагалось три тысячи иен. Из этой мелочи почти все уходило на тетрадки и книги. Отец платил за мое обучение и еще каждый месяц присылал по сорок тысяч, которые я целиком отдавала деду — у нас же с ним общее хозяйство. Хотя дед, конечно, разбазаривал мои деньги — покупал бонсай и всякую ерунду для ухода за ним. Как бы там ни было, я и подумать не могла, что международные звонки стоят так дорого, и по дороге домой ломала голову, как бы расплатиться.
Когда отцу было надо, он сам звонил из Швейцарии, но случалось это не часто, и вообще мы с дедом телефоном пользовались мало. Попросить отца прислать денег? Сразу они не придут, только через несколько
— Десять тысяч восемьсот иен? А почему ты не заказала оплаченный вызов? Отец бы там заплатил.
— Вы же сами сказали, чтобы я из гостей позвонила. Помните? Я не знала, что так можно звонить, а вы меня не предупредили.
— Ну ладно. — Страховщица выдохнула в сторону дым сигареты, чтобы не попал мне в лицо. — И все же это ужасно дорого. А кто говорил с оператором об оплате?
— Отец семейства.
— А вдруг он соврал? Взял и обманул: девчонка, чего она понимает. Но даже если не обманул… Нормальный человек бы тебя пожалел — все-таки мать умерла — и никаких денег бы не взял. Ведь похороны и все такое… Я, к примеру, так бы и сделала. По-человечески. Хотя все от характера зависит.
Страховщица была жадновата, и у меня были большие сомнения насчет того, что она когда-либо кого-то облагодетельствовала. И все же ее слова посеяли сомнения в моей душе. Неужели он и вправду соврал? Хотя в любом случае доказательств у меня не было. Я достала из кармана смятый листок, на котором отец Кадзуэ записал мой долг. Соседка вцепилась в него толстыми пальцами. Она злилась все сильнее.
— Надо же! Сунуть такое ребенку! У нее трагедия: мать скоропостижно… дед слег. Человек умер, а он!.. Где работает этот тип? У вас в школе родители — сплошные богачи. Дом у них, наверное, ничего себе?
— Не знаю я, где он работает. Сказал, что в какой-то большой фирме. И дом у них что надо.
— Он что, из-за каждой иены трясется? У богатых такое бывает.
— Да вроде нет. — Я вспомнила пропитавший дом Кадзуэ дух экономии и расчета и покачала головой.
— Значит, это задрипанный сарариман,у которого денег больших нет, а строит из себя богатого. А если не так, тогда он просто бессердечный крохобор!
Придя к этому заключению, страховщица быстро собралась и удалилась, видно испугавшись, что я могу попросить в долг. Почувствовав, что она уходит, дед заворочался в постели и пробормотал:
— Как же я один останусь? Не бросайте меня.
Что получается? Мать бросила нас с Юрико, оставила мне все проблемы и быстренько убралась на тот свет. Юрико прикатит в Японию, и я теперь должна платить за телефон. Меня разбирала злость, и я, скомкав листок, запустила им в стену.
На следующее утро в классе Кадзуэ тут же напомнила, что я им задолжала:
— Отец просил передать, чтобы ты не забыла про деньги.
— Извини. Можно завтра? Завтра обязательно.
Помню, как в ее глазах мелькнуло сомнение. Она не верила мне. Как и ее отец. А они честно со мной поступили? Не уверена. Но долг есть долг. Деньги надо возвращать. Ситуация — не позавидуешь. После уроков я быстро побежала домой и выбрала из дедовых бонсаев один, небольшой, чтобы можно было переносить. Это была нандина, дед ею страшно гордился: «Погоди, увидишь, какие по зиме на нем будут красивые красные ягоды. Редкий цвет». Растение в горшке, покрытом слоем тусклой голубой глазури, торчало из плотного зеленого мха.