Гробовщик
Шрифт:
- Стой!
Голос из динамика. Молодой, уверенный. Вахтер?
- А можно в этот раз без сканирования сетчатки? – это Дюшес. – Только же вчера утром виделись. У меня потом полчаса перед глазами «мухи» летали.
- Не ты придумал – не тебе отменять, - голос в динамике неумолим.
Дюшес чертыхнулся. Послышалось пиканье с жужжанием. Громко щелкнул электрический замок. Раздалось тихое шипение, пол задрожал. Похоже, нам открыли дверь.
- Закатывайте груз в лифт, - все тот же неживой голос. А «камуфляжным», похоже, тут не особо доверяют. Не желают в живую общаться.
Тачка
- А когда расчет? – голос Дюшеса.
- А я знаю? Вон телефон. Звоните, спрашивайте.
- Кому звонить?
- Ну, с кем вы там договаривались…
Заглушая разговор, с лязгом закрылись двери. Пол потянул вниз.
- Нулевой четвёртому.
- Слушаю.
- Принимай груз.
- По особому протоколу?
- Да.
- Принимаю.
Эмоций у говоривших было меньше, чем у кофемолки.
Я пошевелился. Может, удастся выбраться? Какое там!
Пол дернуло. Двери тихим скрипом распахнулись. Запахло хлоркой какой-то плесенью. Пауза. Изучают, наверное, мою тушку на предмет опасности. А в руках дубинка-электрошокер, как минимум.
Наконец шаги. Кто-то ухватился за ручки тачки, крякнул, меня качнуло, и выкатил её из лифта.
Я почувствовал на себе взгляд.
- Какой тяжёлый.
Сказано это было не мне, а просто так – в окружающее пространство. Так грузчик разговаривает с тяжелым шкафом. В отличие от шкафа, я ответил:
- А ты меня на ноги поставь, повязку с глаз сними, да руки развяжи - сам и дойду.
Новая пауза. Нечасто, видать, сюда доставляют говорящие грузы.
- На ноги я тебя поставлю, - наконец услышал я. – Остальное тебе ни к чему.
Надо было бы обрадоваться завязавшемуся диалогу, но когда? Тачка кувыркнулась на бок, и я оказался на полу, завозился, пытаясь подняться. Чьи-то сильные руки ухватили меня за многострадальный шиворот и поставили на ноги. Толкнули в спину:
- Вперёд.
Вперёд, так вперёд, куда деваться?
Судя по звукам, шли мы по коридору.
Лязг железа, скрип. Камера или клетка?
- Ну хоть здесь руки развяжи. Затекли – совсем не чувствую.
Конвоир зашел следом, снова толкнул в спину.
А тут совсем узко. Всего-то полшага в сторону, и лбом об стену. Хорошо так, до искр из глаз. Значит камера. Запястье охватил браслет. Наручники? Завозился с верёвками. Вроде как режет. Ты когда нож точил, дядя? ! Справился, наконец. Хлопнула дверь за спиной. Я стянул непослушными руками повязку с глаз. На левом запястье – наручник, соединённый короткой цепочкой с другим, защелкнутым вокруг толстой трубы над кроватью, пристёгнутой в свою очередь, к стене.
Огляделся. Камера. Узкая, метра полтора шириной. Под потолком лампа ватт в сорок, не более. Ну да ладно. Мне тут не книжки читать.
Параши нет. Значит я тут ненадолго. Отстегнул кровать. Сел.
Что теперь?
10. И снова Генка.
То, что я задумал, было дорогой в один конец. И я никогда бы не решился на эту авантюру, если бы не Генка. Он появился как всегда под вечер на
- Всё спросить хочу, - сказал я. – зачем ты этот фонарь с собой таскаешь?
- Ищу человека, - серьёзно ответил мальчик.
- Здесь?
Генка промолчал.
– Знаешь уже, что наши отцы-командиры задумали? – задал я новый вопрос.
- Как не знать, - Генка смотрел перед собой, качал босой ногой в сандалике. На коленке у него краснела свежая царапина. И вдруг прошептал с тоской: – Когда вы уже кровью своей захлебнётесь?
- Начинается, - зло пробормотал я. – Сейчас снова заведёшь свою шарманку про то, какие мы, люди, сволочи и подлецы. Что сваливаем вину друг на друга: начальники на подчинённых, подчинённые на начальников. А по сути – являемся одним и тем же дерьмом.
- Только, может, обойдемся на этот раз без моралитета? – повысил я голос. – Сколько ты уже здесь обитаешь? Год? Два? И до сих пор не привык? Ну да, вот такие мы – люди. Я за эти несколько месяцев такого навидался, что сам могу тебе рассказать, насколько род человеческий – пакостное явление. Но тут два варианта: можешь здесь быть – будь. Не можешь – катись к той самой матери!
Чего это я так на него вызверился? Нервы, нервы. Навалилось всё.
– Ты чего раскричался? Орёт он! Это ты перед другими делай вид, будто только что понял, будто раньше и не догадывался, что всё это, - пацан махнул рукой за спину на дом со светящимся окошком. - Временно. А что не временно, то – отсрочка. Или ты всерьёз думал, что всё устаканилось, и ты еще долго сможешь колесить по здешним дорогам?
Ну так спешу тебя удивить: в Зоне ничего не бывает постоянного!
И Лёшка с Алеськой, детки из клетки, ты думаешь, они до старости здесь доживут? Рано или поздно им придётся нырнуть в тот омут реальности, из которого их выбросило. И хорошо бы это произошло, пока внешний мир осторожничает, ползает вокруг Зоны, да облизывается. А вот однажды, как хлынет внутрь, да как начнет перестраивать все под себя. Вот тогда здесь станет совсем худо. Эти «учения», про которые договорился Киров с Михалычем, возможно и станут той каплей, которая прорвёт плотину и сюда такое попрёт! Так что спрятать детей, то о чём ты собираешься меня попросить – не выход. В этот раз я их спрячу. А потом?
- Вы чего тут раскричались на ночь глядя? – спросил Генка выглядывая из калитки. – Ругаетесь что ли? Да так громко, что Алеська в доме услышала. Меня послала вас разнимать.
- Ничего мы не ругаемся, - смутился Генка. – Это мы так. Ты иди, Лешка, нам поговорить надо.
Мальчик обиженно шмыгнул носом, нерешительно спросил:
- Ты ночевать останешься?
- Сегодня никак, - развёл руками Генка. – Может завтра.
Лешка потоптался еще немного и ушел обратно в дом.
– И что ты предлагаешь? – спросил я, понизив голос.
– В детдом их вернуть? Ты это называешь выходом?