Гробовщик
Шрифт:
Я забрался в оконный проём кирпичного коттеджа и закурил, глядя, как с шипением и дымом гаснет мой костёр, погружая окружающий мир на дно дождливого вечера. В руках я машинальо крутил лётчицкую шапку Летуна. Попытался снять очки-консервы, но они были намертво пришиты. Видимо, чтоб не сползали на глаза.
За каким же чёртом их понесло в Зону за два дня до выброса? – думал я.
– Иногда смотрящие так наказывают залётчиков, - вдруг сказал Комар у меня за спиной. – Выгоняют из Лагеря за пару дней перед Выбросом. Одного. И, мол, без «хабара» не возвращайся. Успеешь до – твоё счастье,
Я обернулся. Никакого Комара сзади, естественно, не было. А была уже поздняя ночь, я посмотрел на часы, светящиеся стрелки показывали полвторого.
Темень стояла, хоть глаз выколи. В шуме деревьев и завываний ветра я не расслышал, как заскрипели двери сарая. Но вот огонек, засиявший сквозь его распахнутые двери, я заметил сразу. Потянуло запахом свежего дыма. Кто-то внутри развёл костёр. И, хоть там и не хранилось сено, пол был бетонный, разделённый на секции, типа, конюшни, всё равно дело это было рискованное. Я мягко выпрыгнул наружу, достал из кармана пистолет и подкрался к сараю. Прислушался и обалдел.
Разговаривали дети.
– …Холодно, - пожаловалась девочка. Судя по голосу, было ей лет десять.
– Сейчас, - ответил ей мальчик, примерно того же возраста. – Костёр разгорится.
– Не наделал бы ты пожара, - сказала девочка. Они замолчали. Тихо потрескивал небольшой костерок. В стенке сарая не было ни щёлочки. чтобы заглянуть внутрь. Лишь по-прежнему сочился из-под приоткрытой двери мерцающий свет, да горько пахло дымом. Я уже было собирался войти, как снова раздался голос девочки:
– А вдруг, он не придёт?
– Снаружи темно и дождь, - рассудительно сказал мальчик. – Если до утра никого не будет, пойдём - сами поищем.
– Есть охота, - сказал мальчик, закашлялся и процитировал. – «А в тюрьме сейчас ужин – макароны». Не жалеешь, что со мной сбежала?
– А сам? – вопросом на вопрос ответила девочка.
– Я что – у меня выбора не было.– и он снова процитировал с восточным акцентом: «Слюшай, Лёшик, савсем взрослый стал, да? Зайдёшь ко мне после занятий, ырыски кюшать будем…» Пусть теперь на ощупь свои ириски «кюшает», козёл!
– Вот и у меня не было. Сестра брата не бросает.
– Дура ты, Леська, - пробурчал мальчик. – Сейчас бы сидела в тепле, сытая. С Машкой Зацепиной языками бы трепали.
Девочка рассмеялась.
– Это ты, Лёшка, дурак. Да я никогда так счастлива не была, как за эти три недели. Раньше смотрела в окно: ну улица, ну облака, ну звёзды. А теперь, - она помедлила, но продолжила. – Я лучше здесь голодать буду, чем обратно в детдом вернусь.
– Это что еще за детский дом у нас в окрестностях завёлся? – спросили тихонько у меня за спиной.
Я вздрогнул и обернулся. Совсем рядом стоял Комар. На губах его была ироническая улыбка.
– И как эта мелюзга в Зону пролезла? – продолжил Комар шепотом, загибая пальцы. – Контрольная полоса, колючка, забор, минные поля. Это не считая патрулей
Я пожал плечами.
– Ну так пошли – спросим, - предложил Комар, впрочем, не трогаясь с места. Я подумал, спрятал пистолет в карман и мимо него зашёл в сарай.
– Ох, Немой, - усмехнулся за спиной мой напарник. – Погубит тебя однажды твой пацифизм.
Внутри и увидел двух испуганных детей, чумазых и давно нечесаных. У курносой девочки торчали две растрёпанные косички.
Одета она была в выцветший, в грязных пятнах, когда-то ярко-желтый сарафан и черные босоножки. На мальчике была засаленная ветровка на несколько размеров большего щуплого тела, кое-где рваные, потёртые джинсы и стоптанные кроссовки на босу ногу. Довершал композицию пистолет, направленный мне в грудь, который мальчик держал двумя руками.
– Вы ОН? – спросил пацан.
Продолжение: "День пятый или место, где мы нелишние" следует...
:
День пятый или место, где мы нелишние
Лёшка и Леся не были кровными братом и сестрой. Оба лишились родителей ещё в младенчестве и ничего не помнили в своей жизни, кроме обшарпанных стен и потрескавшихся потолков детдома на окраине Свердловска. Как они сблизились, как объявили друг друга братом и сестрой, они и сами толком не помнили. Просто однажды они встали плечом к плечу и с тех пор шли по жизни вместе. А жизнь у них была – не сахар. Хлебнули оба: и в еду им плевали, и избивали впятером на одного, и голых запирали в неотапливаемой пристройке. Некоторые воспитатели смотрели на всё это равнодушно, некоторые пытались бороться. Но наступал вечер, и они уходили домой, к семьям, оставляя и так брошенных детей одних. И в темноте палат или в неясном мерцании дежурного освещения, забывались все законы, кроме одного – закона волчьей стаи.
Но, выживали как-то названные брат и сестра, не давали себя подмять, вплоть до того момента, как новому физруку Вазгену не захотелось пополнить свой гарем новым мальчиком. Что означало «Ырыски кюшать будем, да?» знали все. Как и знали, что гориллобразного физрука боялась даже директор детского дома Ольга Генриховна.
Ходили слухи, что Вазген был большой шишкой в одной из горных республик, но проштрафился. То ли изнасиловал семилетнюю девочку, то ли убил отказавшего ему сопротивление мальчика. В общем, в Свердловске его на время спрятали родственники. А чтобы не скучать, он устроился с наибольшим комфортом - физруком в детдом. Пустили, так сказать, козла в огород.
Уговорами, угрозами или прямым насилием, это животное всегда добивалось своего. И Лёшке, которого Вазген, после нескольких оплеух, затащил в полутёмную подсобку, нечего было противопоставить звериной похоти физрука. Руки мальчика, беспомощно шарившие по полкам, наткнулись на какую-то раскрытую коробку, а в ней – на хрустящий при сжатии порошок. Как потом оказалось – кальцинированная сода. Её уборщица, баба Рита, использовала при мытье спортивного зала. И когда у уха Лёшки раздалось смрадное дыхание Вазгена, тот в отчаянье бросил набранный порошок через плечо. В расчете попасть в глаза.