Гроб хрустальный
Шрифт:
— Он обещал, что мы поделим деньги. То есть, это будут наши деньги — он уйдет от жены, и мы заживем втроем с Алешей где-нибудь на Кипре.
— С каким Алешей? — спросил Горский.
— С моим сыном, — ответила Марина. — Я его в честь отца назвала.
— Это что, сын Чака? — напечатал Глеб.
— Да. Я родила в ноябре 1984-го.
Глеб потрясенно смотрел на экран. Понятно, куда она исчезла после школы. На мгновение он представил долгую череду лет, Марину с ребенком на руках, беспросветность жизни, километровые очереди конца восьмидесятых, заоблачные цены постреформенной России, нищету
— Мама уговорила меня оставить ребенка и ничего не говорить Лешиным родителям. Я его матери так и не простила, что она пошла тогда к директрисе.
Двенадцать лет, подумал Глеб, двенадцать лет она ждала, словно спящая царевна в хрустальном гробу стыда и ненависти, спала, ожидая момента, чтобы проснуться и отомстить. Терпеливо, как меч в ножнах. Каждый год из такой дюжины засчитывается за три, как в штрафном батальоне. Вряд ли полумиллиона долларов хватит, чтобы их забыть.
— Все получилось бы отлично, — продолжала Марина. — Абрамов бы разорился, мы бы забрали деньги, Леша мог бы радоваться — там, где он сейчас. Нас подвел Емеля. Никто не ждал, что он так поступит. Мне вообще не везет на мужчин, с которыми я сплю: они либо кончают с собой, либо сбегают.
— А ты спала с Емелей? — спросил Глеб.
— Да. Если тебя интересует, была ли у него пизда подмышкой, могу сказать, что не было.
— Пизда подмышкой? — переспросил Горский.
— Школьная шутка, — пояснил Глеб. — А ты разве ее знала?
— Все все знали, — ответила Марина. — Даже как Светка сказала "зубов бояться — в рот не ходить", хотя в восьмом классе сама объясняла девочкам, что такое минет. Все все знали, кроме того, что Леша не был стукачом, а заложил всех Абрамов.
Удивительныые вещи творит время, подумал Глеб. Искажает перспективу до неузнаваемости. Маринка же прекрасно знает, что Абрамов никого не закладывал. Он всего-навсего дал глупый совет.
— Когда Емеля умер, мне стало противно. Нет. Мне стало тоскливо. Куда тоскливее, чем когда умер Леша. Тогда мне было страшно, я чувствовала себя покинутой, не знала, оставлять ли ребенка, потом ненавидела Абрамова — а сейчас только тоска. Это было так неприятно, что я делала одну глупость за другой, просто чтобы развлечься. От лица het рассказала историю, как мы первый раз спали с Лешей, и тут же пришла в комнату и трахнула тебя. Это было на редкость противно, ты уж прости. В девятом классе я была в тебя немножко влюблена — но сейчас это было чудовищно мерзко.
Глеб попытался вспомнить, как оно было — но буквы, бегущие по экрану, не могли вызвать в памяти напряженные Нюрины соски и ее долго сдерживаемый стон. Сейчас он говорил с Мариной Царевой, своей одноклассницей. Он не видел ее много лет, и даже лица не помнил.
— И поэтому ты убила Снежану? — спросил Горский. — Чтобы сделать что-нибудь еще более мерзкое?
— Нет, — ответила Марина. — Потому, что Снежана все время знала, что я — одноклассница Глеба. То есть реально это знали почти все, потому что Емеля сказал, что я — его одноклассница, а ты сам говорил, что ты — одноклассник Емели. Но только Снежана обратила на это внимание. Она же была одержима идеей, что все со всем связано, и ее прикалывало,
— А ты была ее любовницей? — спросил Глеб.
— Всего один раз, — ответила Марина. — Все напились где-то в городе, и мы вместе поймали такси. Она стала ко мне приставать, показывать, что у нее нет трусов, рассказывать про свою мачеху-лесбиянку и говорить, что никогда не спала с женщиной. В Хрустальном никого не было, и мы трахнулись прямо в прихожей. На рабочем месте, как она выразилась. А больше ничего не было, если не считать, что накануне своей смерти она приехала ко мне домой — про тебя посплетничать. Я тогда окончательно решилась.
— Что было бы страшного, если бы Глеб узнал, что ты — это ты? — спросил Горский.
— Абрамов в последний наш разговор передал мне от него привет, — сказала Марина. — Я знала, что они на связи. А если бы Абрамов сообразил, что у меня роман с Владом, он бы просек. И мог бы сорвать все дело в последний момент.
— Да, он мне говорил, — подтвердил Глеб, — что если б знал, кто его кинул, то, может, смог бы все спасти.
— Теперь уже не сможет, — сказала Марина. — Влад перевел сто тысяч на Алешин счет. Правда, я бы предпочла, чтобы он остался со мной, а не возвращался к жене.
— А он вернулся?
— Да. Сказал, что говорил с батюшкой, и тот ему объяснил, какой грех прелюбодеяние, и теперь Влад видит во мне воплощение Вавилонской блудницы, которая ввела его в соблазн воровства и убийства. И потому больше не желает меня видеть.
— I'm sorry, — почему-то по-английски написал Горский.
— Fuck you, — ответила Марина, — any questions?
— Ты собираешься жить на эти деньги в Америке?
— Нет, конечно, — ответила Марина. — Это Алеше на колледж. Себе я заранее работу подыскала.
Глеб смотрел в монитор, словно не видя букв. Охота окончена. Цифры текли по медным проводам и оптоволокну, превращались в буквы и слова. И все это было Мариной Царевой, самой красивой девочкой их класса.
— А что твоя мама? — спросил Горский.
— Она умерла в 88-ом, — ответила Марина. — У меня в России никого нет.
— Почему ты назвалась Чаком на листе?
— А кем мне было назваться? Мне же надо было знать, что там творится: а называться собой я не хотела. Для вас всех Марина Царева умерла давно — это Chuck is not dead.
— Почему ты написала этот иероглиф на стене, когда убила Снежану? — спросил Глеб.
— Она спросила нас с SupeR, что это значит. Я понятия не имела, но попросила ее выйти на лестницу через полчаса, взяла в ванной резиновые перчатки и нож на кухне. Потом вышла за ней, велела стать ко мне спиной и не шевелиться. Эта дура решила, что будет какая-то очередная сексуальная игра. Тогда я закрыла ей рот рукой и перерезала горло. Я не ожидала, что будет так страшно: полилась кровь, Снежана повалилась вниз лицом и чудом не залила меня. По счастью, я успела отскочить, и испачкала только руку. Начала вытирать о стену и вспомнила что-то из Шерлока Холмса, где убийца полицию с толку сбивает, что-то написав на стене. Тогда я попыталась нарисовать иероглиф, который видела полчаса назад. Кажется, похоже вышло.