Гроб хрустальный. Версия 2.0
Шрифт:
"Когда я кончил второй раз, – продолжал het, – Snowball встала, и я увидел, что вся простыня в крови. Я сначала решил, что она была девственница, хотя все ребята в классе знали, что это не так. Весь член и pubic hairs у меня тоже были в крови. Я как-то нерешительно ее спросил, стесняясь слова "целка". Она рассмеялась и сказала, что у нее periods".
Глеб отрывает руку от члена и спрашивает:
"het: прости, а когда это было?"
"kadet: очень давно, – отвечает het, – а что?"
"Просто так", – и Глеб кладет руку назад.
Он замечает:
"Это что еще за XXXpyctal у нас тут образовался?" – спрашивает SupeR.
"SupeR: поминаем Snowball" – отвечает BoneyM.
"???"
"Она умерла"
Открывается дверь, Нюра спрашивает:
– Порнушку смотришь?
Глеб смущается. Правая рука еще лежит на ширинке, хотя эрекция уже почти пропала. Он убирает руку и, нажав Alt-Tab, прячет окно mIRC'a: Нет, просто по сети брожу, – и, опустив глаза, видит: ширинка до половины расстегнута. "Проклятые джинсы", – думает он и быстро подтягивает язычок молнии.
Нюра смеется.
– Да не дергайся, – говорит она, – а то крайняя плоть застрянет. Ты ведь, наверное, не обрезанный? – и подходит ближе.
– Нет, не обрезанный, – отвечает Глеб, – я как-то вообще мало религиозен… и уж скорее христианин, чем иудей.
– Врешь, – и Нюра тянется к застежке.
Вот такая мизансцена: смущенный Глеб, Нюра бережно расстегивает зиппер, диалог на экране монитора продолжается. Глеб вдыхает запах "Кэмела", в мозгу помимо воли всплывает слово "геронтофилия" и еще слово "случка". Стыдно: только что едва не дрочил, вспоминая мертвую женщину, а теперь, похоже, не возбудишься от прикосновения живой. Ох, ни хрена у меня не встанет, думает Глеб – и ему заранее неловко.
Но у него уже стоит.
Они проходят в боковую комнату по соседству с кухней. Это не спальня, а склад: коробки с книгами, старая мебель. Через оконце из кухни льется тусклый свет, Нюра не включает электричество и раздевается, не говоря ни слова. У нее не такое уж старое тело, думает Глеб: измочаленный живот, обвисшая грудь, но красивые бедра, довольно стройные ноги. Он стягивает футболку, Нюра опускается на колени, достает его член – и в этот момент раздается громоподобный голос Шаневича: он зовет Нюру. Она не реагирует, а медленно проводит языком по головке.
– Вот коза, – говорит Шаневич за стенкой. – Небось, в магазин вышла. Придется нам самим чай кипятить.
– Ничего страшного, – отвечает мужской голос, и Глеб узнает Влада Крутицкого.
Нюра тоже узнает его – и на мгновение замирает. Глеб сжимает ее голову руками и пропихивает член ей в рот.
– Так что у вас со Шварцером вышло? – спрашивает Шаневич.
Нюра пытается подняться, Глеб ее удерживает. Это только игра, говорит он себе. В конце концов, она сама начала, что уж теперь.
– Глупость это все, – говорит за стеной Крутицкий. – Понимаешь, Илья, все эти игры в открытость, в демократизм – все это несерьезно. Детский сад.
– Information wants to be free, – отвечает Шаневич.
– Не смеши меня. Мало ли, чего она wants.
В этот момент Нюра сжимает в кулаке Глебову мошонку, и он убирает руки с ее затылка. Она поднимается с колен и нервно озирается.
– У Сети такая идеология, – отвечает Шаневич. – Уважение чужой прайвеси. К тому же сервер в Америке, как на них надавишь?
– То есть ты хочешь сказать, – продолжает Крутицкий, – что любой человек может завести в Сети страницу и публиковать все что угодно?
– Конечно. – Даже по тону слышно, как Шаневич пожимает плечами.
Да, смешного инвестора чуть не получил Тим, думает Глеб, осторожно переступая в спущенных джинсах. Теперь они стоят совсем близко, крупные темно-коричневые соски почти касаются его живота.
– И никто его не сможет взять за жопу, да? – задумчиво говорит Крутицкий.
Глеб кладет руку на Нюрины ягодицы, чувствует пальцами морщинистую, бугристую кожу. Он прижимает Нюру к себе. Правой рукой начинает ласкать ее грудь.
– Это же и хорошо, Влад, – говорит Шаневич, – потому что…
– Да, с этим можно работать. – Голос Крутицкого звучит увереннее. – То есть можно сделать такой сайт, и сливать туда компромат… жаль, к выборам уже не поспеем. Я, пожалуй, создам свою структуру. Наберу молодых ребят, пусть с нуля всему учатся, никакого тебе wants to be free. Никакого сора из избы. Все серьезно, без бирюлек.
– Ну, не знаю, – отвечает Шаневич. – Не уверен, что в Сети это будет работать.
– Будет, конечно, будет, – говорит Крутицкий. – Это только тебе кажется, что есть разница между Сетью и жизнью. Люди-то всюду одинаковые, вот и разницы нет.
Ладонь Глеба касается отвердевшего соска. Нагнув голову, он целует Нюрину макушку, тепло чужого тела отзывается в его душе неясным волнением. От волос почему-то пахнет детским мылом и на секунду Глебу кажется: это не случка, это настоящий акт любви.
– Черт с ним, со Шварцером, – говорит за стеной Шаневич, – может, ты в нас вложишься. Я бизнес-план покажу, у нас все просчитано…
– Понимаешь, – говорит Влад, – тебе я могу сказать. У меня сейчас временные неприятности.
– А что такое?
Настоящий акт любви, любви и нежности. Глеб опускается на колени, гладит руками морщинистый, в растяжках живот, шепчет извини меня и осторожно берет в рот сосок. Нюра проводит рукой по его волосам, на мгновение они замирают.
– Ты же знал Мишку Емельянова? – отвечает Влад. – Ну, вот мы тоже налетели. Его начальник, Витя Абрамов, гонял для нас деньги. Была разработана схема, не очень дешевая, но стопроцентно безопасная. А этот Абрамов решил еще немного подзаработать и стал гонять деньги через латвийский банк. Выигрывал на этом два процента, максимум – два и две десятых. А банк – тю-тю, и денежкам – привет.