Гроб хрустальный. Версия 2.0
Шрифт:
Глеб идет от "Кропоткинской", на задворках Пушкинского музея натыкается на матшколу, где училось множество его шапочных приятелей и несколько уехавших друзей. Примыкающая к школьному двору стена сплошь покрыта дифирамбами музыкальным группам и цитатами из песен. Некоторое время Глеб рассматривает их, почти забыв о Снежане. Среди восхвалений "Гражданской Обороны" не видать старого лозунга "Курянь – дрянь", древнего символа солидарности с его собственной школой.
В "Рози О'Грэдис" душно и накурено; под плакатом с кружкой темного пива и надписью "Guinness as usual"
Двадцать два года, думает Снежана, пятнадцать мужчин, три женщины, не счесть сколько песен и фильмов, не вспомнить сколько водки и вина. Возьми мне бокал белого, говорит вместо приветствия. Глеб проталкивается к стойке, пытается докричаться до бармена. С Таней никогда не ходили в рестораны – не было денег, да и казалось, это не для таких, как они, это для богатых, для кооператоров, новых русских в малиновых пиджаках. А оказывается – есть в Москве и нормальные места. С бокалом вина и маленькой кружкой "Гиннеса" он возвращается к Снежане.
– Зачем тебе лед? – спрашивает он.
Снежана объясняет: в Америке все пьют воду со льдом. Первые полгода все просят just water, no ice, а потом привыкают, возвращаются в Европу и все время просят со льдом. Объясняет, а сама вспоминает бары, где пила воду со льдом, водку on the rocks, красное калифорнийское, вспоминает американских друзей и любовников. Ну, и вообще, я лед люблю. И снег.
– Потому и сюда приехала? – спрашивает Глеб.
– Нет, я просто люблю здесь. – И добавляет: – Это самая анархистская страна в мире.
В пятнадцать лет они были анархистами: рисовали букву "А" в круге, пили водку в подъездах и скверах, пели под гитару "Все идет по плану" и "наша правда, наша вера, наше дело – Анархия". А ты любишь анархию? спрашивает Глеб и Снежана отвечает двумя цитатами сразу:
– Я не верю в анархию. Просто все, что не анархия – то фашизм.
Смотрит заговорщицки. Глеб улыбается и кивает, как всегда, не понимая. Душно и накурено. Темный "Гиннес" в маленькой кружке, белое вино в бокале, "Эвиан" со льдом.
Снежана думает: на самом деле, помимо анархии и фашизма существует много разных других вещей, о которых трудно догадаться в пятнадцать лет. Сегодня она встретила в метро Костю, Пашиного приятеля, с которым они когда-то вместе пили водку в скверах, и он рассказал: Паша подсел на героин и совсем сторчался. Снежана хотела взять телефон, но потом струсила. Пусть ее первый мужчина останется в памяти молодым, отчаянным и безумным. Она бы хотела, чтобы он остался таким же, как был – но через десяток государственных границ и океан не поможешь бывшему любовнику. Даже если он твой первый мужчина и казался когда-то лучшим человеком на свете.
– Я люблю своих любовников, – говорит Снежана. – По-моему, они все были клевые. Я бы хотела, чтобы они все друг с другом познакомились и знали, что их связывает.
Хотел
– Знаешь, есть такая игра, – говорит она. – Посчитать, сколько рукопожатий отделяет тебя от какого-нибудь великого человека. Скажем, я знала парня, который однажды на парти познакомился с Ричардом Эйвори. Значит, от Тарантино меня отделяют три рукопожатия, ну, а от Умы Турман – четыре.
– А меня – пять, – говорит Глеб. Эту игру наверняка можно описать математической моделью теории графов, но, по счастью, он уже забыл все, что когда-то о теории графов знал: даже школьную задачу про кенигсбергские мосты вряд ли припомнит точно.
– Или меньше. Может, кто-то из твоих друзей сам знает Тарантино. Но я вот думаю, что можно играть в такую же игру про кто с кем спит. И тогда получится любовная сеть, которая весь мир окутывает, представляешь? Я думаю, наверняка были исследования. Ну, из-за СПИДа и всего прочего.
– Ага, – говорит Глеб, отхлебывая "Гиннес". – Сложная такая структура. У любовников же могут быть общие любовницы.
– Более того, – прибавляет Снежана, – любовницы тоже могут быть любовницами между собой. О бисексуалах почему-то всегда забывают.
Глеб забывает о бисексуалах, потому что сам никогда не стал бы спать с мужчиной. Он не имеет ничего против голубых, более того, он их политкорректно защищает, но не может представить себя в постели с мужчиной.
– А ты спишь с девушками? – спрашивает он.
Снежана надувает губки.
– Мне кажется, – говорит она, – вопрос имеет смысл, если за ним стоит реальное предложение. То есть, если бы ты был девушкой. А поскольку ты не девушка – замнем. Важно другое: эта сеть любовников, она как ARPANet.
Глеб переспрашивает, и Снежана объясняет: ARPANet – сеть, которую сделали американские военные, еще в шестидесятых, прообраз Интернета, устроенная так, что связность сохранится, даже если разбомбить часть компьютеров. Компьютерная сеть без единого центра.
"Гиннес" на вкус не похож на обычное пиво, и Глебу нравится. Ему вообще нравится здесь: нравится дым и духота, нравится английская речь, нравится, что все доброжелательны и улыбчивы, нравится Снежана, которая сидит напротив, пьет белое вино. Лед растворяется в "эвиане", Глеб невольно вспоминает старую песню Галича: и кубики льда в стакане звякнут легко и ломко, и в дальний путь к Абакану отправятся облака. Песня про то, что Галича будут слушать через сто лет после смерти и всё еще будут бояться. Он оказался плохим пророком: вот напротив Глеба сидит девушка, которая ничего не боится, улыбается, рассказывает про умное, словно девочка из матшколы.