Гринвич-парк

Фолкнер Кэтрин

В принципе, Чарли – безнадежный тип. Несколько лет назад некая шведка, имени которой я не помню, родила ему дочь. В прошлом году у него возникли неприятности с полицией – вероятно, из-за наркотиков. Помнится, его освободили из заключения под поручительство Хелен. Подробностей я не знаю.

Теперь, судя по всему, он снова живет с Кэти. Интересно, как относится к этому Хелен? Про Кэти она давно не упоминала.

– Прекрасно, – неуверенно смеется Хелен. – Я буду рада повидаться с Чарли.

Я придаю своим чертам невозмутимость.

– Как поживает Кэти?

– Да мы как-то

редко видимся в последнее время, – скорчив гримасу, отвечает Хелен. Я смотрю на ее исказившиеся черты, в которых сквозит обида. Похоже, у них с Кэти вышла какая-то размолвка.

– Должно быть, она очень занята на работе, – предполагаю я. Кэти – журналист, работает в одной из национальных газет – не самой престижной. И нам она при каждом удобном случае говорит, что у нее бешеная нагрузка.

– Да. Она сейчас очень занята, – с благодарностью кивает Хелен.

– В настоящий момент Кэти в Кембридже, освещает судебный процесс по тому ужасному делу… – осекается Хелен, краснея. – Вы, конечно, все о нем читали.

Мы морщимся, переглядываясь. Я кладу вилку, беру салфетку и промокаю губы. У Кэти просто талант портить аппетит и приятный вечер, навевая тошнотворные мысли, даже когда она не приглашена в компанию.

Всем известно, о каком деле говорит Хелен: газеты только об этом и пишут. Изнасилование, в котором обвиняют двух парней, выпускников частных школ. Бульварные издания, дабы подогреть интерес публики, также обычно добавляют, что один из них – сын какого-то бывшего министра, второй – отпрыск графа. Жертвой оказалась пьяная восемнадцатилетняя студентка, только-только поступившая в университет. В прессе публиковалась подробная информация о семьях обвиняемых, о том, в каких привилегированных условиях они воспитывались. Их родителей ежедневно фотографировали на ступеньках здания суда – матерей с затравленными взглядами, отцов с совершеннейшей опустошенностью в лицах. Я абсолютно уверена, что из сидящих за столом не только меня уже тошнит от всей этой шумихи.

– Странно, да? – осторожно произносит Хелен. – Как… как тогда.

Ей никто не отвечает. Я бросаю взгляд на Дэниэла. Тот смотрит на Рори. Мой муж прочищает горло.

– Кому-нибудь еще подлить? Хелен, еще «Сидлипа»?

– Я принесу, – говорит Хелен. – Мне все равно нужно в ванную.

Она начинает неуклюже подниматься из-за стола. Дэниэл смотрит в пространство, даже не замечая, что его жена намерена удалиться. Ей помогает Рори.

– Спасибо, – тихо благодарит Хелен.

Я улыбаюсь Рори, довольная тем, что он сменил тему разговора и проявляет заботу о сестре. Он встает, подмигивает мне, берет мой бокал и следует за Хелен в кухню.

– Дорогая, ты Клео покормила? – кричит Рори из дома.

– Ой нет, прости, – откликаюсь я.

Спустя несколько мгновений я слышу, как Рори насыпает в кошачью миску гранулированный корм. Ребенок в моем чреве начинает шевелиться, сильно пихает меня под ребра. Сидя на стуле, я меняю позу и смотрю на свой подергивающийся живот, в котором активничает живое чудо. Кладу ладони на ожерелье, обвивающее мою шею, и принимаюсь медленно водить по цепочке вверх-вниз холодную серебряную подвеску.

Хелен

Я

в ванной Рори и Серены. Нахожусь здесь дольше, чем следует. Остальные на террасе, ждут. Я не вправе оставаться тут столько, сколько хочется. Поэтому приступаю к своей обычной процедуре, только по сокращенной программе.

Первым делом припудриваю щеки пудрой Серены, что она держит в среднем выдвижном ящичке. Затем из верхнего левого ящика беру крем для рук и толстым слоем обмазываю кисти. Он впитывается быстро. Потом начинаю открывать шкафчики. Вдыхаю запах ее шампуня, читаю ярлычки на упаковках ее лекарств, нюхаю ее полотенца, от бутылочек с лаком для ногтей отвинчиваю колпачки с кисточками, подношу их к свету и любуюсь восхитительными оттенками.

Электрическое освещение в ванной выключено, у раковины сияют две свечи, которые поставила Серена. Я мысленно отмечаю, что надо бы найти такие же для нашей новой ванной, которая скоро будет доделана. На деревянной полке набор масел для ванны в старинных аптекарских бутылках, которых я прежде здесь не видела. В одной – веточки лаванды, в другой – распустившийся бутон гибискуса.

Решаю открыть самую высокую бутылку. В ней веточка розмарина длиной с кошачий хвост. Я вытаскиваю стеклянную пробку и, смежив веки, упиваюсь ароматом.

Неожиданно пробка выскальзывает из моих пальцев и со стуком падает на плиточный пол, звоном оглашая ванную. Я успеваю заметить, что она закатилась за ножку шкафа.

– Хелен, ты как там?

Это голос Серены.

– Я сейчас, – отзываюсь я, бросая взгляд на дверь – на шероховатое стекло с ледяным узором. Опускаюсь на четвереньки, огромным животом подметая холодную плитку. Чувствую пыль на пальцах, подбирающихся к стеклянной пробке. Закупориваю бутылку, мою руки и открываю ящички, проверяя, все ли в них так, как было. Убирая на место пудру, я рукой задеваю что-то – листок бумаги в самой глубине ящика.

Я вытаскиваю его, рассматриваю. Это маленький конвертик – из тех, что обычно вставляют в букет цветов или прилагают к чеку в дорогом магазине. Конверт темно-красный, и на нем всего три буквы: РРХ. Инициалы Рори – Рори Ричард Хаверсток.

Похоже на любовную записку. От Серены? Колеблясь в нерешительности, я уже точно знаю, что вскрою конверт. С восторгом и нетерпением предвкушаю, как мне становится известна маленькая подробность личной жизни Серены. Донесшийся с террасы ее смех заставляет меня поторопиться. Я сую палец в конверт, извлекаю на свет плотную кремовую карточку.

РРХ, любовь моя

Надень, я хочу полюбоваться

Ты навеки в моем сердце

В

Я хмурюсь. Почерк явно принадлежит не Серене. При взгляде на последний инициал я чувствую, как внутри у меня все сжимается.

Появляется тошнотворное ощущение: я нашла нечто, не предназначенное для моих глаз, что-то нехорошее. Любовная записка, адресованная Рори? И что значит «хочу полюбоваться»? Чем полюбоваться? И кто эта «В»?