Грёзы
Шрифт:
– Но ведь она умерла, мертвые не воскресают.
– Нет, не воскресают. Но правду же он должен знать.
– А что это изменит. Узнает и полюбит наконец другую?
– А ты эгоист, Роман! По твоей вине он похоронил невесту, еще и думая, что она предала его!
– Бабушка, хватит! Она не успела ему невестой стать. Пусть лучше он думает, что предал его чужой человек, хоть и девушка, но она была чужой. А я брат, брат! Я эти пятнадцать лет пытаюсь его встряхнуть, вернуть к жизни. Все делаю для него.
– Она умерла с поруганным
– Допустим, мы расскажем, что на ее месте была Вера… От этого Матвею станет легче?
– Тебе сорок два, а эго, словно у подростка. Чего таить, вы все эгоисты. Признай, что просто досадить ей хотел, так как она отвергла и тебя, поэтому подставил. И с Тимуром, вашим общим другом была Вера, а не Алиса. Не уберегли вы их.
– Ложь, – поднял он тон. – Я и не пытался овладеть ее вниманием.
– Вы с Костей оклеветали ее… Довольны результатом – утопленница. Ты хоть знаешь, кем она была?
– Плевать, прошло пятнадцать лет. А Костя вообще не причем, он с моих слов все подтвердил. Мы все сейчас счастливы.
– Мы?
– Да! Мы все. Все живы и здоровы. И плевать на легенды, что прабабка ее была потомственной ведьмой. Алиса не была такой. Она была сущим ангелом. Ведьмы такими не бывают. Не верю я в это!
– Невинная девушка покончила жизнь самоубийством.
– Но была ли она такой невинной? Все на нее заглядывались неспроста, – эмоционально стал кричать вечно спокойный Рома.
– Яркие и незаурядные всегда привлекают скудоумных и завистливых. Вера заслуживала прощения, изменив. А Алиса – смерти, будучи любящей Матвея? Это твоя справедливость?
– Чего ты заладила Алиса, Али…
Все слова, что доносились из гостиной, эхом звучали в голове и разрывали барабанные перепонки.
– О, Господи…. – вырвалось внезапно словно из сердца. Колени согнулись, я опустился на пол, повесив голову. Глаза расширились от шока, все троилось.
– Матвей, дорогой мой, – послышался напуганный голос бабушки, выбежавшей навстречу. Она с трудом опустилась на колени, обхватив мягкими руками мое лицо, пытаясь взглянуть в глаза.
Я откинул ее ладони. Выдохнул. Ухватившись за входную дверь, стал подниматься. Брат и не подумал выйти ко мне.
– Матвей, как ты тут оказался? – прикрыла рот ладонью удивленная моим внезапным появлением бабушка, уловив обилие ярости в глазах.
Я отодвинул ее и вбежал в гостиную. Рома тревожно и медленно обернулся. Его холодные голубые глаза затерялись на побагровевшем лице. Тонкие губы напряженно подвернулись. Он лишь смахнул назад пепельную прядь густых волос, в ожидании удара или пощечины.
Пару секунд пересекшихся взглядов родных братьев, словно перечеркнули кровную связь. Стиснул зубы, хотел столько сказать. Чувствовал, что еще секунда и капилляры разорвутся в его глазах.
Его ноздри расширились от волнения, он задышал с особой частотой. Единственное, что я смог, это плюнул в его надменное лицо, набрав
Несся к дороге, словно умалишенный. В голове отрывки чудесного чистого утра, планы на день, и контрастом синие губы любимой женщины на фото в газетах с кричащими заголовками: «Утопленницу вынесло течением на берег». Ракушки и водоросли в мокрых прядях волос и навсегда закрытые глаза. Все это сопровождалось диким эхом моего крика, повторяющего: «верни! Верни мне ее! Верни!»
Верни, чтобы она ответила за свой проступок… А теперь верни, чтобы я вымолил прощение.
Выбежал на перекресток, ни одной машины, которая могла бы меня переехать вдоль и поперек, чтобы усмирить, выбить боль из груди. Стал звонить телефон. Бабушка, мама, Костя – младший брат… Вера и Майя супруги любимых братьев. Если позвонит и отец, то очевидно – я ничтожество, не подозревающее ничего. Швырнул телефон об асфальт, он с таким треском раскололся на тысячи кусочков… Направился в сторону остановки. Сидел на скамейке, зажав виски большими пальцами, но разум будто сотрясался. Хотел умереть…
Набежавшую тревогу и желание уничтожить свое существование, разрушил подъехавший, пыхтящий синий автобус, который не собирался долго стоять. Тут же вбежал внутрь, увидев на лобовом стекле табличку с маршрутом, где вычитал название остановки, которая манила меня в эту минуту «Центральное Северное Кладбище».
Спустя еще тридцать минут, уже в седьмом часу утра автобус высадил меня у ворот кладбища. Место, которое пугало и отталкивало всегда. Я думал, что буду всегда вечен и родные мои никогда не уйдут. Ушла только она, карма настигла – она ведь предательница, думал я. А вот и нет. Судьба диктует новую главу.
У низеньких ворот сидела неопрятно одетая бабка в полосатом халате и в заляпанных, явно, не вчерашней слякотью калошами. Подол халата, да и фартук тоже были в грязи. Она торговала искусственными цветами, венками и черными лентами. Я подошел, искоса взглянул на нее.
– Дайте, какие-нибудь цветы?
– Выбирай.
Схватил пучок пионов, повертел в руке и швырнул на самодельный прилавок из коробок, накрытый застиранной белой скатертью.
– Все не то! – прикрикнул и направился в сторону ворот.
– А ну вон пошел, болезный, – выпалила она вслед, разгневанная таким неуважением.
По уже забытым тропам кинулся искать могилу Алисы, скорее всего она заросла плющом. Либо ее сравняли с землей, а на молодом невинном теле, захоронили старенькую бабульку. Ведь она была сиротой.
Помню дуб и три абсолютно похожие друг на друга березы. Кладбище уже не то, что раньше. Вместо крестов, огромные гранитные или мраморные плиты, стоящие в ряды.
Бежал, осматривался, ничего не помню. Количество народу шло по нарастающей. Не понимал, с чего они стремятся в такую рань к покойникам? Вряд ли у них такой же повод, как у меня.