Грэйв

Ватников Диваныч

Неприятным было еще и то, что местный начальник первого отдела Булаткин вызвал Тимакова и начал задавать вопросы о Максе.

А самым неприятным было то, что Тимаков оказался стукачем. Судя по его особому личному делу, хранившемся в сейфе Булаткина, органы подловили Толика год назад на совершенно смешном преступлении. Тот отдыхал дикарем в Крыму и прибился к нудистам. Южный берег Крыма относился к приграничной зоне и прибрежные горы были утыканы точками пограничников. Те, разглядывая в мощную оптику обнаженных барышень, позавидовали Толику, фотографировавшему свою прелестную пару с разнообразнейших ракурсов. Ночью пришел патруль и разогнал нарушителей пребывания в пограничной зоне, все строго по форме, с составлением протокола. Заодно у палаточников были изъяты все фотопленки. Толику не повезло дважды, потому что солдатикам не удалось уберечь от бдительного ока пограничного начальства отпечатанные с его пленок фотографии.

Солдат он на то и солдат, чтобы даже в мирное время в его тумбочке не было ничего кроме скудного казенного имущества. Разобрались и в чью-то холодную чекистскую голову пришла идея шантажа. В Риге Толик был вызван повесткой в кабинет милицейского следователя, где узнал, что на него заведено дело по статье уголовного кодекса, карающую за изготовление и распространение порнографии. Комитет Толика от статьи отмазал, взяв взамен подписку о добровольном сотрудничестве. Максу фотки Толика понравились, барышня была хороша, однако на порнографию они ни капли не тянули, так, легкая эротика.

Макс просмотрел запись встречи Тимакова с Булаткиным. Толик не захлебывался своими впечатлениями об Эдике, только скупо отвечал на вопросы секретчика.

— Хороший парень. Мне лично нравится. Неплохо соображает. Молчун. Везунчик. Добился определенных успехов в работе. Да, какое-то совершенно случайное изобретение, но результаты великолепные. Да, видел у него какие-то полированные камни. Да, Сидоров увез их в Москву. Да, Эдик ехать отказался. Совершенно не тщеславен, счастья своего не понимает. Вторых половинок камней не видел. Хорошо, посмотрю. Самое странное — это банкет по поводу прописки. Нет не нажрался, только выкатил такой стол, который стоит, как его первая получка. 106, за неполный месяц. Два армянских коньяка. Нет, всего пять звездочек. Не знаю сколько он стоит, нынче в магазинах даже коленвал по 3.62 пропал, теперь самая дешевая водка 4.12, а армянского я никогда в продаже не видел, только слышал байку что у армянского три звездочки лучше, чем пять. Наверное, почти десять рублей бутылка, как и все простые пять звездочек. Две бутылки новосветского шампанского, оно дороже нашего рижского. Ну, наверное, привез из Крыма, мускат тоже крымский был, две бутылки. Еще три токайского по три с чем-то, это в наших магазинах частенько встречается. Нет не нажрались, там и пить то нечего на 15 человек, а закуски вообще море было. Две палки сухой колбасы, сыр, масло, огурчики. Кофе был, натуральный, растворимый, наш лиепайский. К кофе эклеры, много, рубля на четыре. Конфеты. В общем, странновато, потому что одного спиртного на полтинник, не меньше. Три банки красной икры — еще 10.50, колбаса рублей 8. Банка сока около трояка. Да не знаю, я ж точно не считал, и цены то лишь примерно помню, тем более на то, что в магазинах редко бывает. Просто прикинул, что Эдик меньше чем 80 рублей не потратил. Да еще куча дефицита, если он переплачивал, то все 100 наберутся. Хорошо, я все запишу, а Вы сами считайте. Нет, он заранее принес, никто не видел. Нет, безобразий не нарушалось. Ну сколько можно, Николай Иванович, ничего я не распространял, даже пленки не проявлял. И вообще, вы наши советские музеи видели? Там такое же висит на стенах вполне открыто, дети ходят. Спасибо Вам конечно, век благодарен буду, но невиноват я. Ну не знал, что там нельзя ночью находиться, этого нам нигде не объясняли. Да, помню, помню, не освобождает от ответственности, но несправедливо ведь, если даже не знаешь, чего можно, а чего нельзя, плакат хотя бы повесили. Хорошо, камни поищу. Да, аналоги сделаем, не первый раз. Спасибо, до свидания. Нет, анекдотов он не рассказывал. До свидания.

Мандарины Толик почему-то не упомянул.

— Да, зажали парня, зажали — думал Макс. — Понимаю, что надо это, любой власти надо, а все равно неприятно. Ну ладно, посмотрим, как дальше пойдет. Мне теперь особо бояться нечего, грэйв вроде все разузнал о паспортах, так что сменю личину в любой момент. Перемещусь в Москву, устроюсь к академику, буду его толкать, так может и проще будет. С ребятами только не хочется расставаться, привык я к ним уже. Ребята хорошие, особенно комсорг, побольше бы таких наверху — Макс с омерзением вспомнил комсорга со швейной фабрики — но как бы ни были ребята хороши, на них свет клином не сошелся. Так что работаем дальше и никого не боимся. Вот только Толик. С ним то как быть? Видеть его теперь не могу. Ладно, поживем — увидим.

23

Работа кипела. Грэйв постепенно подправил ошибки в фотошаблонах и почти все микросхемы, которые давно были в работе, лаборатория сдала на дальнейшие испытания. Теперь завод выпустит небольшую серию, из нее будут отобраны несколько образцов и их будут мучать в соседних отделах всем, чем только можно, от экстремальных температур и ускорений до всех видов излучений. Сотрудникам теперь можно было расслабиться, заняться своими разработками, но начал

действовать план академика. Из Москвы уже ехал курьерской почтой новый план исследований. Очень хитрый план. Целый перечень образцов со всего света, аналоги которых надо создать именно в рижской лаборатории. Сделайте, сколько сможете, не перетруждайтесь, но напрягайтесь усердно. И подробные отчеты шлите каждый месяц. Тут в одних бумажках погрязнешь. Надо как-то увести лабораторию из-под этого приближающегося пресса бесконечного повторения нужного, но чужого. Что ж, придется грэйву заменить приближающиеся входящие бумаги и генерировать липовые отчеты, свидетельствующие о полнейшей занятости сотрудников. Вряд ли академик самолично явится проверять их, ему не до того, ему свое открытие надо осмысливать, вон, сейчас новые диоды, уже в Москве сделанные, мучает. И химиков терзает, и к братьям-геологам уже съездил, камушки показывал, не опознают ли, понимает, что надолго камушков не хватит. Ну а приедет — вот же его подпись под не его заданиями стоит. Академику будет полезно понервничать, поразмышлять о том, нет ли у него проблем со зрением или памятью. Ну а потом как-нибудь отобьемся. У победителей не спросят, откуда они взяли свободное время на свою победу.

Макс представил, как добьет академика то, что по возвращении из Риги он не найдет и следов полученных отчетов, вспомнил психушку из недавно посмотренного фильма. «Где у нас академик? — В шестой палате, где раньше прокурор был».

Через день после того, как пришли бумаги из Москвы, Макса вызвали в первый отдел. В этот день все сотрудники лаборатории там уже побывали, Макс был последним. Будем оформлять допуск, сказала сотрудница. Заполните анкету и распишитесь.

Макс пробежал глазами текст с обеих сторон и заявил

— Ничего я заполнять не буду. Кому какое дело до моих родственников? Это их личное дело, где они были и что делали тридцать с лишним лет назад. А кому очень надо, тот и сам разузнает. И подписываться в неразглашении я тоже не буду. Не нужно мне ваших тайн, я не любопытный.

Девушка похлопала глазами, попросила Макса подождать минутку и закрыла окошко. Вернувшись, попросила Макса пройти в следующий кабинет. Там сидел начальник первого отдела Булаткин. Макс вопросительно посмотрел на него. Тот помолчал, разглядывая Макса и представился. Макс тоже представился. Помолчали еще.

— Что же это Вы, Эдуард Александрович, подписываться отказываетесь? Я еще могу понять Ваши чувства насчет родителей, могли бы и прочерк поставить. Но вот насчет неразглашения Вы полностью неправы. Вы работаете в достаточно секретной лаборатории, и должны помнить, что страна должна охранять свои секреты. Например, лаборатория разрабатывает аналог американской микросхемы. Зачем врагам это знать? Пусть надеются, что у нас ничего подобного нет.

— Тоже мне, секрет полишинеля. Начнется производство, сразу будет видно, что это копия. И функционал такой же, и характеристики, и, если сравнить топологию, то сразу видно — один в один.

— Ну так лаборатория еще и нашими разработками занимается. Может, наши микросхемы в сто раз лучше?

— Как же, как же. Может они и будут в сто раз лучше, и несомненно будут лучше, только вот заниматься ими нам некогда — в плане в первую очередь стоят аналоги. Если мы только этими аналогами заниматься будем, то наши никогда не появится.

Булаткин улыбнулся своим мыслям.

— Ну вот видите, Эдуард Александрович, Вы и сами пришли к правильному выводу. Они там думают, что мы свое усиленно разрабатываем, а на самом деле мы ихнее копируем. Это ведь им знать не нужно, а значит секрет? Согласны?

— Не согласен. Во-первых, я ничего не собираюсь болтать каким-то там иностранцам, а во-вторых — это опять же секрет полишинеля. Все наши микросхемы в справочники попадают. Было бы тут что-нибудь секретное, справочники не печатали бы. А по справочникам все всем ясно, нет у нас ничего выдающегося. Так что я могу выдать врагам лишь секрет вольтметра и амперметра, не смысле того, как они работают, они это и сами знают.

— А какой же тогда? — живо заинтересовался Булаткин

— А их инвентарные номера. Глянет враг на номер и все ему понятно станет, и сколько у нас вольтметров и, соответственно, сколько сотрудников. И не надо будет ему сидеть на лавочке возле института, подсчитывая входящих и выходящих, большая экономия.

— Шутите? — вспыхнул Булаткин — Здесь вам не кабачок «13 стульев»!

— Но и не святая инквизиция — вежливо огрызнулся Макс.

— Ну ладно, — сдался Булаткин, дело касается новых полупроводников…

— Не говорите мне ничего! — перебил Макс — Мне ваших секретов не надо, у меня и свои есть. А то действительно расписываться придется. — Макс широко улыбнулся. — А мне в Болгарию съездить хочется, распишусь — не выпустите ведь?

Булаткин опять взорвался, хотя чувствовал нарастание какой-то гнетущей неуверенности.