Грешник
Шрифт:
Возможно, это истинное Божье испытание. Не безбрачие, не послушание, а мужество. Мужество распознать божественную любовь, когда она проявляется в неожиданных формах. Защитить его любой ценой.
Я поднимаюсь из исповедальни, ноги подо мной подкашиваются. Передо мной простирается пустая церковь, утренний свет струится сквозь витражи, окрашивая скамьи фрагментами красок. Святые взирают вниз из своих ниш, на их безмятежных лицах нет ни осуждения, ни отпущения грехов.
У меня в кармане вибрирует телефон — сообщение от Катерины: — Он знает. Мне страшно. Что нам делать?
Мои пальцы
Я медленно печатаю свой ответ, каждое слово — обязательство, клятва, более священна, чем любая, которую я давал раньше: — Бери только то, что тебе нужно. Я приду за тобой сегодня вечером. Мы найдем способ.
Я отправляю сообщение, затем преклоняю колени перед алтарем. Не молиться о прощении — для этого время прошло, — но о силе. О мудрости. Ради той благодати, которая могла бы провести нас через то, что грядет.
Церковь вокруг меня безмолвствует, но в этой тишине я слышу голос моей матери из детства:
— Бог никогда не дает нам больше, чем мы можем выдержать, Нико. — До сих пор я никогда не понимал, что иногда то, что дает Бог, является не бременем, а даром, завернутым в шипы.
Катерина — этот дар. И если любовь к ней означает, что я поплачусь жизнью, значит, так тому и быть. Я не буду человеком, который отвергает божественное провидение, когда оно предстает перед ним теплым, дышащим и нуждающимся в защите.
Я встаю, крещусь в последний раз и начинаю планировать наш побег. Ошейник на моем горле теперь кажется чужим. К ночи я сниму его. К утру мы уйдем.
Какое бы насилие ни последовало, какую бы цену мы ни заплатили — оно того стоит. Ради нее. Ради нас. За шанс обрести что-то святое, человеческое и настоящее.
Глава 15
Нико
Мои руки дрожат, когда я набираю ее номер, на висках выступают капельки пота, несмотря на прохладный осенний воздух, просачивающийся через окна дома священника. Три гудка, затем ее голос — тихий, с придыханием — отвечает.
— Нико?
— Иди ко мне, — шепчу я, и в моих словах больше мольбы, чем просьбы. — Сейчас. Дом священника. Моя комната.
Между нами повисает тишина, наполненная всем недосказанным, всем запретным.
— Я буду там через двадцать минут, — наконец говорит она, и я слышу дрожь в ее голосе — страх или предвкушение, возможно, и то, и другое.
Я расхаживаю по истертым половицам своего скромного жилища, поправляя вещи, которые в выпрямлении не нуждаются. Серебряное распятие на стене ловит послеполуденный свет, отбрасывая обвиняющие тени. Я молился под ним бесчисленное количество раз, ища руководства, прощения. Сегодня я не смотрю вверх.
Когда раздается тихий стук, мое сердце колотится о ребра, как заключенный, требующий освобождения. Я открываю дверь и вижу стоящую там Катерину, темные волосы рассыпались по плечам, карие глаза широко раскрыты от вопросов, которые она не озвучивает.
—
Я закрываю за ней дверь, поворачивая замок с решительным щелчком, который, кажется, эхом разносится в неподвижном воздухе.
— Я никогда ни в чем не был так уверен, — говорю я ей, беря ее лицо в ладони. Ее кожа теплая, живая под моими кончиками пальцев. — Ты — единственная уверенность, которая у меня осталась.
В доме священника вокруг нас становится тихо, как будто сами стены затаили дыхание. Снаружи церковные колокола отбивают час, напоминая мне о данных и вот-вот нарушенных клятвах. Я веду ее в свой маленький кабинет, где я зажег свечи, их мерцающий свет превращает строгое пространство во что-то священное и мирское одновременно.
Мои пальцы дрожат, когда я тянусь к первой пуговице ее блузки. — Ты для меня святая, — шепчу я, благоговение сквозит в каждом прикосновении, пока я медленно раздеваю ее. — Реальнее любой доктрины, правдивее любого Писания. Ты — единственное, во что я когда-либо по-настоящему верил.
Она дрожит от моего прикосновения, но не от холода, а от тяжести моих слов. Каждый слой, который я снимаю, раскрывает ее все больше — не только кожу, но и доверие, уязвимость, мужество.
Когда она стоит передо мной, залитая светом свечей, я чувствую, как воротник сжимается вокруг моего горла. Символ моего призвания, моей тюрьмы. Она тянется вперед, расстегивает мою рубашку, стаскивает ее с плеч, оставляя нетронутым воротничок, — без слов понимая, что мне нужно.
Катерина забирается ко мне на колени, когда я сажусь в свое офисное кресло, кожа скрипит под нашим общим весом. Серебряный крестик, который я ношу, подпрыгивает между нами, отражая свет свечи при каждом движении. Ее пальцы обводят контуры моей обнаженной груди, замирая на границе, где кожа соприкасается с черной тканью.
— Это действительно грех? — шепчет она мне в губы. — Когда мы любим друг друга так сильно, как сейчас.
— Если это так, — отвечаю я, — то я приветствую проклятие.
Я несу ее на свою узкую кровать, все еще одетый в свою церковную рубашку — ярко-черная ткань на фоне ее обнаженной кожи создает контраст, от которого у меня кружится голова от желания. Запретная природа всего этого — священника и прихожанки, святости и голода.
Я опускаюсь между ее бедер, мои руки дрожат, когда я шире раздвигаю ее ноги. Ее аромат — сладкий, мускусный, запретный — наполняет мои чувства, когда я прижимаюсь к ней ртом. Первый ее вкус возбуждает, священный в своей греховности. Я боготворю ее своим языком, обводя медленные круги вокруг чувствительного бутона, который заставляет ее ахать и выгибаться подо мной.
— Отец, — стонет она, и это звание звучит одновременно как богохульство и нежность. — Позволь мне назвать тебя так еще раз.
Я поглощаю ее, как изголодавшийся мужчина на причастии, мой язык проникает глубже, смакуя ее влажность с благоговейным голодом. Ее бедра подрагивают у моих щек, ее пальцы запутались в моих волосах, притягивая меня ближе, как будто она может поглотить меня целиком. Я просовываю два пальца внутрь нее, загибая их вверх, в то время как мой язык продолжает свою безжалостную преданность.