Грешница
Шрифт:
Маура не ответила. Она уже не смотрела на тела. Взгляд ее был устремлен на другой предмет, который волновал ее куда больше. Настолько, что у нее перехватило дыхание.
Над дверью клиники уцелела вывеска с характерной эмблемой: летящий голубь заботливо распростер свои крылья над голубым глобусом. Она сразу узнала эту эмблему.
Клиника «Одной Земли».
— Доктор Айлз! — окликнул ее Дин.
Она подняла на агента изумленный взгляд и вдруг поняла, что он до сих пор ждет ответа.
— Трупы… не так просто сжечь, — проговорила она. — Из-за
— Но эти тела были сожжены до костей.
— Да. Это верно. Так что воспламеняющееся вещество — да, вы правы, его вполне могли использовать.
— Бензин?
— Может быть, и бензин. Тем более что его легко достать. — Взгляд Мауры вернулся к изображениям сожженной клиники. — К тому же здесь просматриваются фрагменты погребального костра, который впоследствии рухнул. Эти обгоревшие ветки…
— А разве это имеет какое-то значение? Погребальный костер? — спросил он.
Она откашлялась.
— Когда тела подняты над землей, жир начинает стекать в пламя. И это… поддерживает высокую температуру. — Она вдруг быстро собрала фотографии и вернула их в папку. Потом сложила руки на ее шероховатой поверхности и на мгновение замолчала, прислушиваясь к биению своего сердца. — Если вы не возражаете, агент Дин, я бы на время оставила эти протоколы у себя, чтобы изучить повнимательнее. Я верну. Можно мне взять всю папку?
— Конечно. — Дин поднялся со стула. — Вы можете связаться со мной в Вашингтоне.
Она так и сидела, уставившись на папку, и даже не заметила, как Дин направился к двери. Не заметила и того, что у двери он обернулся и посмотрел на нее.
— Доктор Айлз!
Маура подняла голову.
— Да.
— Меня беспокоит еще один вопрос. Это не связано с делом, он, скорее, личный. Я не уверен, что поступаю правильно, обращаясь именно к вам.
— Что такое, агент Дин?
— Вы много общаетесь с Джейн?
— Естественно. В ходе расследования…
— Это не по работе. А по поводу того, что ее беспокоит.
Маура колебалась. «Я могла бы сказать ему, — подумала она. — Кто-то же должен сказать».
— Она всегда была как натянутая струна, — продолжал он. — Но сейчас что-то другое. Я вижу, на нее что-то давит.
— Нападение в монастыре оказалось слишком трудным делом.
— Дело не в расследовании. Ее что-то беспокоит. Но она не хочет говорить.
— Не меня нужно спрашивать об этом. А саму Джейн.
— Я пытался.
— И?
— Она напускает на себя деловой вид. Вы ведь знаете, какой она может быть. Робот-полицейский. — Он вздохнул. И произнес тихо: — Мне кажется, я потерял ее.
— Ответьте мне на один вопрос, агент Дин.
— Да?
— Она дорога вам?
Он твердо встретил взгляд Мауры.
— Я бы не начал этого разговора, если бы было иначе.
— Тогда вы должны мне поверить. Вы ее не потеряли. Если она кажется вам излишне холодной, это только потому, что она боится.
— Джейн? — Он покачал головой и рассмеялся. — Она ничего не боится. И уж тем более меня.
Маура смотрела
В детстве Риццоли любила зиму. Она все лето ждала первых снежинок и того волшебного утра, когда она откроет шторы в спальне и увидит белую, девственно-чистую, еще не затоптанную землю. Тогда Джейн со смехом выбегала из дома и ныряла в сугроб.
Сейчас, торча в предпраздничных пробках, она задавалась вопросом: куда подевалась зимняя сказка?
Перспектива провести завтрашнюю рождественскую ночь в кругу семьи совсем не радовала. Она заранее знала, как пройдет вечер: все набьют рты индейкой, так что даже разговора не получится. Брат Фрэнки, перебрав эггнога, станет еще более шумным и несносным. Отец, сжимая в руках пульт, включит телевизор на максимальную громкость, заглушив беседу. А мать, Анжела, после суточного бдения у плиты, будет дремать в кресле-качалке. Ритуал оставался неизменным из года в год, но именно эта незыблемость и делала семью семьей, считала Риццоли. Мы делаем одно и то же, нравится нам это или нет.
Хотя у нее не было ни малейшего желания ходить по магазинам, оттягивать этот момент было невозможно; явиться в дом Риццоли в канун Рождества без реквизита в виде подарков было непростительно. Если подарки красиво упакованы и приобретены для каждого, совершенно неважно, что именно находится в ярких коробках с блестящими лентами. В прошлом году негодяй Фрэнки подарил ей мексиканский кошелек из сушеной жабы. Это было жестокое напоминание о ее детском прозвище. Лягушка для лягушки.
В этом году Фрэнки следовало бы отомстить.
Она толкала впереди себя тележку, протискиваясь в толпе покупателей универсама «Таргет» и глядя по сторонам в поисках эквивалента сушеной лягушки. Из громкоговорителей лилась рождественская музыка, механические Санта-Клаусы кланялись и пели песенки, а Джейн двигалась мимо полок, украшенных праздничными гирляндами. Отцу она купила мокасины. Матери — заварочный чайник из Ирландии, декорированный крошечными бутонами роз. Младшему брату Майклу — банный халат, а его новой подружке Айрин — сережки из ярко-красного австрийского хрусталя. Она даже купила подарки для малышей-близнецов Айрин — одинаковые спортивные костюмчики для зимних прогулок.
Но для мерзавца Фрэнки как назло ничего не попадалось.
Она направилась в отдел мужского нижнего белья. Здесь было чем поживиться. Фрэнки, настоящий мачо военно-морского флота, в розовом трогательном исподнем? Нет, слишком пошло; при всей неприязни к братцу она не могла опуститься так низко. Джейн продолжала осматривать полки и притормозила, дойдя до боксерских трусов, почему-то подумав не о Фрэнки, а о Габриэле в его серых костюмах и унылых галстуках. Мужчина консервативных вкусов, вплоть до нижнего белья. Мужчина, который мог свести женщину с ума, заставляя ее страдать от сомнений в том, как он к ней относится и есть ли вообще сердце под его серым костюмом.