Грек Зорба
Шрифт:
– Из-за того, что люди делают свою работу наполовину, - говорил он мне иногда, - мыслят наполовину, грешат или добродетельствуют тоже наполовину, мир находится в таком плачевном состоянии. Поэтому иди до конца, замахивайся сильнее, забудь о страхе, и ты победишь. Господь Бог больше ненавидит полудьявола, чем архидьявола!
Вечером, вернувшись с работы, раздавленный от усталости, он улёгся на песке.
– Я буду спать здесь, - сказал он, - пока не наступит новый день, и снова надо будет браться за работу. Я поставлю одну бригаду в ночную смену.
–
Он нерешительно помолчал.
– Почему? Так вот! Я хочу знать, правильно ли я выбрал наклон. Если я промахнулся, всё погибло, хозяин. Чем скорее я буду знать, тем лучше. Он ел быстро, жадно, и чуть погодя берег задрожал от его храпа. Я же ещё долго бодрствовал, следя за звёздами. Небо медленно перемещалось вместе со всеми своими созвездиями, а вслед за ними перемещалась, словно купол обсерватории, моя голова. «Следи за ходом звёзд, как если б ты вращался вместе с ними…» Эта фраза из Марка Аврелия наполнила гармонией моё сердце.
21
А в этот день была Пасха. Зорба постарался быть щёголем. На ногах у него красовались толстые шерстяные носки баклажанного цвета, которые ему связала, по его словам, одна из его македонских кумушек. Он беспокойно ходил взад и вперёд по пригорку около нашего пляжа, прикладывал ладонь козырьком к густым бровям, высматривая что-то со стороны деревни.
– Она опаздывает, старая тюлениха, шлюха, лоскутное знамя.
Только что родившаяся бабочка взлетела и пожелала сесть Зорбе на усы. Ему стало щекотно, он подул на неё, бабочка спокойно поднялась и исчезла в ярком свете дня.
Мы ожидали мадам Гортензию, чтобы вместе отпраздновать Пасху. Зажарили на вертеле ягнёнка, расстелили на жёлтом песке белую простыню, решив полушутя - полусерьёзно оказать ей в этот день большой приём. На этом пустынном пляже мы испытывали странное влечение к нашей русалке, тучной, надушенной, слегка подгнившей. Когда её не было, нам словно чего-то не хватало - запаха одеколона, какого-то подрагивающего красного пятна, переваливающейся, как утка фигуры, хриплого голоса и пары сухих выцветших глазок.
Итак, мы нарезали веток мирта и лавра, устроив подобие триумфальной арки, под которой она должна была пройти. На арке укрепили четыре флага - английский, французский, итальянский, русский, а в середине, чуть выше, длинную белую простыню с синими полосами. Ввиду отсутствия пушки, мы решили встать на возвышенном месте и выстрелить из ружей (которые мы одолжили), едва на берегу появится наша дама, идущая вразвалку. Всё это задумалось для того, чтобы воскресить на этом уединённом пляже былые почести, воздававшиеся ей когда-то. Пусть эта несчастная представит себе на мгновение прошлое и вообразит себя вновь молодой, румяной женщиной с упругой грудью, в лакированных туфлях и шёлковых чулках. Что стоит Христово Воскресенье, если оно не даст импульса возрождению в нас молодости и радости? Если какая-нибудь старая кокетка вновь не обретёт свои двадцать лет?
– Она опаздывает, старая тюлениха, опаздывает, шлюха, лоскутное знамя… - каждую минуту ворчал Зорба, подтягивая сползающие
– Иди сядь, Зорба! Давай выкурим по сигарете в тени цератонии. Она скоро покажется. Весь в ожидании, в последний раз посмотрев на дорогу, ведущую в деревню, он сел под цератонией.
Приближался полдень, становилось жарко. Вдалеке слышался радостный, бодрый перезвон пасхальных колоколов. Время от времени с порывами ветра до нас доносились звуки критской лиры, вся деревня гудела, похожая на весенний улей.
Зорба покачал головой.
– Кончилось время, когда моя душа обновлялась каждую Пасху вместе с Христом, теперь всему конец!
– сказал он.
– Нынче только моя плоть оживает… И сейчас, конечно, всегда найдётся кому заплатить за стаканчик-другой; мне говорят: съешь этот кусочек, потом этот, - вот я и полакомился обильной изысканной пищей. Она не вся превращается в отбросы, кое-что остаётся, создавая хорошее настроение, а с ним тягу к танцам, песням, ругани, - вот это «кое-что» я и называю обновлением.
Он поднялся, посмотрел по сторонам и нахмурился.
– Какой-то малыш бежит, - сказал Зорба и устремился навстречу посыльному.
Мальчик, поднявшись на цыпочки, что-то прошептал ему на ухо.
Зорба задрожал от негодования:
– Больна?
– зарычал он.
– Больна? Прочь отсюда, не то получишь у меня.
– И, повернувшись ко мне, добавил: - Хозяин, я сбегаю в деревню, узнаю, что с этой старой тюленихой… Подожди чуток. Дай мне два красных яйца, мы с ней похристосуемся. Я скоро вернусь! Он сунул красные яйца в карман, подтянул свои баклажанные носки и ушёл.
Я спустился с пригорка и растянулся на прохладном галечнике. Дул лёгкий бриз, море слабо волновалось, две чайки с туго набитыми зобами опустились на волны и стали с наслаждением покачиваться, подчиняясь вздохам моря.
Завидуя, я угадывал ликование их тел в прохладе волн. Разглядывая чаек, я мечтал: «Вот путь, которым надо идти, найти чудесный ритм и, полностью доверясь, следовать ему».
Зорба появился через час, с удовлетворением поглаживая усы.
– Бедняжка Бубулина простудилась. Это не так страшно. Она ведь очень набожная, и вот всю святую неделю Бубулина ходила к заутрене, ради меня, как она сказала, и простудилась. Я ей поставил банки, растер лампадным маслом, дал выпить рюмку рома, завтра она будет здоровёхонька. Эта злюка в своём роде довольно забавна: нужно было слышать, как она ворковала, будто голубка, пока я её растирал, ей было так щекотно! Мы сели за стол Зорба наполнил стаканы:
– За её здоровье! И пусть дьявол заберёт её как можно позднее!
– сказал он с нежностью. Некоторое время мы молча ели и пили. Ветер доносил до нас далёкие и страстные звуки лиры, похожие на жужжание пчёл. Это Христос продолжал воскресать на террасах, вслед за пасхальными ягнятами и куличами следовали любовные песни.
Наевшись и напившись, Зорба прислушался своим большим волосатым ухом:
– Лира… - прошептал он, - в деревне танцы!
– Он быстро поднялся, вино ударило ему в голову.