Грек Зорба
Шрифт:
Зорба замолчал, напрасно ожидая ответа, затем с силой толкнул дверь, и мы вышли; кончиком своей палки он нетерпеливо бил по гравию.
– Да-да, - упрямо повторил он, - дева Мария - это вдова!
– Идём же, - сказал я, - и не кричи!
Мы шли в зимней ночи хорошим шагом, небо было необычайно чистое, звёзды, большие и низкие, сверкали, наподобие огненных шаров, подвешенных в воздухе. Мы шли берегом, и казалось, что ночь ревела, словно большой чёрный зверь, вытянувшийся вдоль бушующего моря.
«Начиная с этого вечера, - говорил я себе, -
Все жители деревни столпились в тёплом, наполненном благовонием, церковном улье. Впереди были мужчины, сзади, со скрещенными на груди руками, женщины. Отец Стефан, высокий, ожесточённый постом, длившимся сорок дней, в тяжёлом золочёном облачении мелькал то здесь, то там, помахивая кадилом; он пел во весь голос, торопясь увидеть рождение Христа и поскорее уйти к себе, чтобы наброситься на жирный суп, колбасу и копчёное мясо.
Если сказать: «Сегодня день начинает прибывать», - эта фраза не взволнует сердце человека, не потрясет наше воображение, а лишь обозначит обычный физический феномен. Но свет, о котором я говорю, родился посреди зимы, стал младенцем, младенец - Богом, и вот уже двадцать веков наша душа хранит его у своей груди и вскармливает молоком.
Почти сразу после полуночи мистическая церемония подошла к концу. Христос родился. Жители деревни, изголодавшиеся и радостные, заторопились к себе, чтобы приступить к пиру и почувствовать всеми глубинами своего чрева тайну воплощения. Живот служит прочной основой: хлеб, вино и мясо — прежде всего. Только с их помощью можно создать Бога.
Огромные, наподобие ангелов, звёзды сверкали над белоснежным куполом церкви. Млечный путь, словно большая река, протекал из одного конца неба в другой. Над нами поблёскивала зелёная, как изумруд, звезда. Охваченный волнением, я глубоко вздохнул. Зорба повернулся ко мне:
– Хозяин, ты веришь, что Бог стал человеком, и что он родился в стойле? Ты веришь этому или же тебе на всё наплевать?
– Мне трудно тебе ответить, Зорба, - сказал я, - я не могу утверждать, что я в это верю, и, тем более - что не верю. А ты?
– И я тоже, честное слово, не знаю, как теперь быть. Когда я был совсем маленьким, то не верил в бабушкины сказки про фей и, однако, дрожал от волнения, смеялся и плакал точно так же, как если бы я в них верил. Когда же у меня начала расти борода, я забросил все эти истории и даже смеялся над ними. И вот теперь, когда пришла ко мне старость, я, хозяин, расслабился, и снова в них верю… Какой забавный механизм - человек! Мы направились по дороге к дому мадам Гортензии и ускорили шаг, словно изголодавшиеся лошади, почуяв конюшню.
– Они весьма хитры, эти священнослужители!
– сказал Зорба.
– Они берут тебя через желудок; и как ты избежишь этого? В течение сорока дней, говорят они, ты не должен есть мясо, не должен пить вино: пост. А зачем? Для того чтобы ты начал изнывать без вина и мяса. Ах! Эти толстозадые, они знают все ухищрения!
Мой
– Поторопись, хозяин, - сказал он, - индейка должно быть уже готова.
Когда мы вошли к нашей доброй даме в её маленькую комнату с большой кроватью искушения, стол был накрыт белой скатертью, индейка дымилась, лёжа раздвинутыми лапками вверх, от разожжённой жаровни исходило мягкое тепло.
Мадам Гортензия накрутила локоны и надела длинный выцветший розовый халат с широкими рукавами и обтрёпанными кружевами. Жёлто-канареечная лента, шириной в два пальца, стягивала в этот вечер её морщинистую шею. Она побрызгала подмышками туалетной водой с запахом флёрдоранжа.
«Насколько гармонично всё на этом свете!
– думал я.
– Насколько всё совершаемое на земле совпадает с трепетом человеческого сердца! Взять эту старую певичку, которая вела беспорядочный образ жизни; брошенная теперь на уединённом берегу, она воплощает в этой нищенской обстановке всю святость и теплоту женщины».
Обильный и тщательно приготовленный обед, горящая жаровня, украшенное и накрашенное тело, запах флёрдоранжа - с какой простотой и быстротой все эти обыкновенные, но настолько человечные, плотские удовольствия превращаются в огромную душевную радость.
Внезапно глаза мои наполнились слезами. Я почувствовал, что в этот торжественный вечер я был не одинок здесь, на берегу пустынного моря. Навстречу мне двинулось создание, полное жертвенности, нежности и терпения: это была мать, сестра, жена. И я, полагавший, что ни в чём не испытываю нужды, вдруг почувствовал, что мне многого стало недоставать.
Зорба, должно быть, тоже испытывал такое же сладостное возбуждение. Едва мы успели войти, как он сжал в объятиях принарядившуюся и намалеванную певицу.
– Христос воскресе!
– воскликнул он.
– Поклон тебе, женщина!
– Смеясь, он повернулся ко мне.
– Взгляни-ка на это хитрое создание, которое зовётся женщиной! Ей удалось окрутить самого Господа Бога!
Мы сели за стол и набросились на приготовленные блюда, выпили вина; наши тела почувствовали удовлетворение, а души млели от удовольствия. Зорба вновь воспламенился.
– Пей и ешь, - кричал он мне каждую минуту, - ешь и пей, хозяин, веселись. Пой и ты, парень, пой, как поют пастухи: «Слава всевышнему!..» Христос Воскресе, это не какой-то там пустяк. Давай свою песню, чтоб Господь Бог тебя услышал и возликовал! Он завёлся, вновь обретя воодушевление.
– Христос Воскресе, мой бумагомаратель, мой великий учёный. Не мелочись: родился-таки он или не родился? Эх, старина, он родился и не будь идиотом! Если ты возьмёшь увеличительное стекло и станешь рассматривать воду, которую пьют - это мне сказал один инженер, - ты увидишь, что вода кишит червями, совсем маленькими, которых не видно невооруженным глазом. Ты увидишь червей и не станешь пить. Не будешь пить и подохнешь от жажды. Так разбей это стекло, хозяин, разбей его, чтобы черви тотчас исчезли, и ты смог пить и освежиться!