Грек Зорба
Шрифт:
Все посмотрели в ту же сторону, что и он. В эту минуту мимо кофейни быстро прошла женщина с подвёрнутой до колен чёрной юбкой и распущенными волосами. Она была полненькой, мокрая одежда облепила её, подчёркивая упругость волнующегося тела.
Я вздрогнул. «Что за дикий зверёк?» - подумал я. Она показалась мне гибкой и опасной, настоящей сердцеедкой. Женщина повернула на мгновение голову и бросила искрящийся взгляд в сторону кофейни.
– Богородица!
– прошептал юноша с пушком вместо бороды, сидевший возле окна.
–
– прорычал Манолакас, сельский жандарм.
– Жар, распаляемый тобой, ты не утруждаешься охладить.
Юноша у окна начал петь, сначала тихо, словно колеблясь, но постепенно голос его набирал силу:
От подушки вдовы исходит запах айвы.
Я уловил его и не могу уснуть теперь.
– Заткнись, - крикнул Маврандони, направив на него мундштук своего наргиле. Юноша умолк. Один из стариков наклонился к Манолакасу:
– Гляди-ка, дядюшка твой разозлился, - сказал он тихо.
– Если бы мог, он бы её изрубил на мелкие кусочки, несчастную! Сохрани её Господь!
– Эх! Папаша Андрули, - ответил Манолакас, - что я подумал, ты, похоже, тоже прилип к её юбке. Тебе не стыдно, церковный староста?
– Нисколько! Я только повторю: сохрани её Господь! Ты, наверное, не видел детей, родившихся в нашей деревне в последнее время? Они все красивы, как ангелы. А знаешь ли ты почему? Так вот, это всё благодаря ей, вдове! Она, можно сказать, любовница всей нашей деревни: ты гасишь свет и представляешь себе, что сжимаешь в объятиях не свою жену, а вдову. Потому-то, сам видишь, наша деревня плодит таких красивых детей.
Папаша Андрули помолчал с минуту, потом прошептал:
– Будь счастлив тот, кто её обнимает! Ах! Старина, если бы мне было двадцать лет, как Павли, сыну Маврандони!
– Сейчас мы его увидим, он уже должен вернуться!
– сказал кто-то, посмеиваясь. Все обернулись в сторону двери. Дождь продолжал лить как из ведра. Между камней булькали струи воды; молнии из конца в конец полосовали небо. Зорба, у которого от появления вдовы перехватило дыхание, больше не мог выдержать и дал мне знак:
– Дождь кончился, хозяин, - сказал он.
– Пойдём-ка отсюда.
В дверях показался совсем юный парнишка, босой, растрёпанный, с огромными блуждающими глазами. Именно таким изображают иконописцы святого Иоанна Крестителя с чрезмерно увеличенными от поста и молитв глазами.
– Привет, Мимито!
– вскричал кто-то с громким смехом.
В каждой деревне есть свой дурачок, а если нету, то его сотворят, чтобы веселей проводить время. Таким был Мимито.
– Друзья, - заикаясь, воскликнул он тонким, как у женщины, голосом, - вдова Сурмелина потеряла свою овцу. Тот, кто найдёт её, получит награду - пять литров вина.
– Убирайся!
– крикнул старый Маврандони.
– Убирайся отсюда!
Мимито, охваченный ужасом, съёжился в углу около двери.
– Садись, Мимито, и выпей раки, чтоб согреться!
– сказал
– Что станет с нашей деревней без собственного идиота?
В эту минуту на пороге появился молодой парень, болезненный на вид, с выцветшими синими глазами, он едва переводил дух, со слипшихся на лбу волос капала вода.
– Привет, Павли!
– крикнул Манолакас.
– Привет, братишка, входи!
Маврандони повернулся, посмотрел на сына и нахмурил брови.
– И это мой сын? Этот недоносок? На кого он похож, дьявол его побери? Мне иногда охота схватить его за шею, приподнять и шмякнуть о землю, как лягушонка!
Зорба сидел, будто на угольях. Вдова распалила его мысли, и он не мог больше находиться в четырёх стенах.
– Пойдём отсюда, хозяин, ну же, пошли, - шептал он мне беспрерывно, - сдохнуть здесь можно! Ему казалось, что тучи разошлись, и солнце вновь появилось на небе. Он повернулся к хозяину кофейни и спросил, делая вид, что это ему безразлично:
– Кто такая, эта вдова?
– Настоящая кобылица, - ответил Кондоманолио. Он прижал палец к губам и показал глазами на Маврандони, который снова уставился в пол.
– Кобылица, - повторил он, - и не будем больше о ней говорить, чтобы не накликать беды. Маврандони поднялся и обмотал гибкий мундштук вокруг наргиле.
– Извините меня, - сказал он, - я пойду домой. Пойдём со мной и ты, Павли!
Он увёл своего сына, и оба тотчас исчезли в струях дождя. Манолакас поднялся и пошёл за ними. Кондоманолио уселся в кресло Маврандони.
– Бедный Маврандони, он, наверное, помрёт с досады, - сказал он вполголоса, чтобы его не услышали за соседними столами.
– Большое несчастье пришло к нему в дом. Вчера я собственными ушами слышал, как Павли ему сказал: «Если она не пойдёт за меня, я покончу с собой!» А эта шлюха не хочет его. Она его называет сопляком.
– Пойдём же, наконец, отсюда, - повторил Зорба снова; слушая разговоры о вдове, он всё больше распалялся.
Снаружи запели петухи, дождь понемногу стихал.
– Пойдём, - сказал я, поднимаясь. Мимито вскочил в своём углу и потихоньку вышел вслед за нами. На дороге блестели камни, двери, намокшие от дождя, стали совсем чёрными, вышли старушки с корзинками собирать улиток.
Мимито подошёл ко мне и тронул за руку.
– Дай мне сигарету, господин, - сказал он, - тебе тогда повезёт в любви. Я дал ему сигарету. Он взял её тёмной от загара рукой.
– Дай мне и прикурить!
Я дал ему огня; он глубоко затянулся, затем, выпустив дым через ноздри, полузакрыл глаза.
– Я сейчас счастлив, как паша!
– прошептал он.
– Куда ты идешь?
– В сад к вдове. Она сказала, что накормит меня, если я всем объявлю о пропаже её овцы.
Мы шли быстро. Облака стали понемногу расходиться, показалось солнце. Вся деревня улыбалась, вымытая и свежая.