Грех
Шрифт:
Она обернулась к Элизабет.
— Элизабет Гардинг. Мать Стефана.
— По телефону мне сказали… два мальчика…
— Стефан и Вильям.
— Ваши сыновья?
— Да.
— Мне… мне так…
Жаль?
— Миссис Гартон. Лучше, если вы вернетесь в дом.
— Нет.
— Миссис Гартон, пожалуйста…
— Нет.
— Леди Гардинг?
Элизабет покачала головой. Кровь впитывалась в мертвую плоть птицы. На Элизабет была голубая блузка. Не черная, как обычно. Раньше я не заметила этого. Врач наклонился и достал из чемоданчика марлю и какие-то
— Я неудачно упала, — сказала Элизабет — Я бежала к мальчикам… Споткнулась о птицу. Когда я выходила из воды, я упала… споткнулась…
Я молчала. Кто-то накинул одеяло мне на плечи.
— Миссис Гартон. Леди Гардинг. Вам необходимо переодеться.
— Нет.
В один голос.
Врачу ненавистно ощущение беспомощности. Бессилие. Они, как и священники, хотят быть всемогущими. Особенно в горе. Но врачам в отличие от священников нечего делать рядом со смертью. С новым бестелесным бытием. С теми, кто невидимо пребывает с нами. Зачем мертвым оставаться среди нас? Чтобы отстраненно смотреть на наши слезы? Они ушли из этой жизни. У них нет будущего. Время остановилось для них. Окончательно. Нельзя прибавить ни строчки.
Мальчики. Такие короткие жизни. Их будущее. У них нет будущего. «Никогда, никогда, никогда, никогда, никогда». Пять раз «никогда». Мне всегда казалось, что это слово многозначно. И «смерть, смерть, смерть, смерть, смерть, смерть». Шесть раскатов грома. Сплетение слов. Разве тот, кто страдает, не несет в себе бурю? Разве не гремит гром снова и снова?
С холма сбегали люди в чем-то темном. В резиновой броне. От воды. Они напоминали чудищ в своих шлемах для плавания на глубине.
Я проплыла вместе с ними до того места, где я видела сына в последний раз. Где он оставил меня. Слишком крепко держал его другой. Матери ненавидят тех, других, которые слишком крепко прижимают к себе их детей. Они знают, как легко можно выдавить жизнь. И тогда остается лишь телесная оболочка.
То, что осталось от жизни, то тело, которое я так любила, показалось на поверхности. Вместе с другим телом. Их ноги, словно корни деревьев, были переплетены. Они были похожи на спящих любовников. Неподвижных. Стефан обнимал Вильяма за талию. Лицо Вильяма глубоко вжалось в грудь Стефана. Оно стало частью тела Стефана. Голова Стефана была откинута назад. Умирая, он пытался глотнуть хоть немного воздуха. Потом он увлек за собой Вильяма. Стефан всегда знал цену глотку воздуха.
Внезапно я поняла, что я должна делать. Не кричать. Судорожно глотнуть воздуха. Я была живой.
Мертвые тела становятся тяжелыми. Водолазы, напоминавшие воинов на поле битвы, пытались разъединить их.
— Нет.
— Нет?
— Нет.
— Миссис Гартон…
— Оставьте их. Так, как есть…
— Но…
— Оставьте их.
Тела — словно высеченная из одной глыбы скульптура — лежали на берегу. Скульптура, изображавшая смерть. Скульптура высокого, стройного юноши. С головой Стефана. И ногами Вильяма.
Люди приступили к делу. Двое осторожно разъединяли тела, а другие пытались
Но смерть умна. Она не гнушается ни слабостью, ни любовью. Как обычно в октябре, солнце светило неярко. Оно не закатилось от горя. Даже тогда, когда все признали, что смерть победила.
Мы медленно двинулись в путь с нашими мертвыми мальчиками. Лексингтон ждал нас. Мальчики. Наши сыновья. Теперь им не нужны ни западная, ни восточная части дома. Возможно, Лексингтон рад тому, что скоро он наконец останется в одиночестве.
С террасы сбежали Чарльз и Доминик. Мама застыла. Ее глаза были закрыты.
— О, Боже!.. О, Боже!..
Голос Доминика.
Он не подошел ко мне. Он отвернулся. Он укрылся за изгородью, отделявшей террасу от сада. Его рвало. Чарльз смотрел вниз, на носилки. Потом он закрыл лицо руками. Потом повернулся и повел мать прочь от людей, доставивших эту тяжелую ношу.
Около дома ждала машина «скорой помощи». В нее внесли носилки. Мы поехали следом за ней. Мы еще не поняли неизбежность разлуки. Полицейские остались с Беном, чтобы записать его показания.
В маленькой деревенской гостинице нам пришлось отвечать на вопросы любезного сержанта полиции и исполненного сочувствия врача. Как будто бы, отвечая на вопрос «как?», можно понять «почему?».
В сумерках мы молча возвращались в Лексингтон. Мы с трудом узнали Лексингтон. Он предал нас. Столько лет мы верили в надежность его стен. Закутавшись в свою ненависть, я ничего не боялась. Разве я осквернила Лексингтон? Нет. Нет. Сын Элизабет убил моего мальчика.
Я не чувствовала себя виноватой. Ни в чем. Я не допускала и не могла допустить другой мысли. Иначе меня ждало безумие.
26
Бессмысленно описывать то, что происходило в следующие дни. Те, кто пережил это, знают. А те, кто не пережил, все равно не поймут.
Похороны. Приехали мальчики из их школы. Вид их сильных, крепких ног обжигал меня. Я смотрела на их лица, и мне казалось, что меня заставляют глотать уксус. Их голоса, словно яд, впитывались в меня.
Печальный директор школы и учителя торжественно произносили речи. Мальчики, которых уже нельзя было аттестовать по итогам семестра.
Какой-то министр, представители делового мира, люди искусства, ученые, работники издательства чувствовали себя неуютно. Никто не знал, что сказать. Слова перестали существовать.
Лексингтон собрал их. Он наложил на них свою печать. Он кормил их — после того, как мы опустили мальчиков, в конце концов разомкнув их объятие, в землю. Рядом, на деревенском кладбище, где уже были похоронены члены нашей семьи. Мой серьезный мальчик, Вильям. Теперь действительно серьезный мальчик. Он не должен был быть моим. Он был слишком хорош для того, чтобы быть моим. По какому образцу он был скроен? Расправа надо мной. Те, кто был добр… из членов моей семьи… почему они не замолвили словечка? И тогда я вспомнила. Я не верила в Бога. И в загробную жизнь. И меня это устраивало.