Грех
Шрифт:
— Я не думала, что ты так наблюдательна.
— А зря. Но это не имело значения. Тогда… с Губертом. Вместе, во Франции. Ах. Это та жизнь, которую мне не удалось прожить. Знаешь, иногда я живу… во сне. Моя вторая жизнь. Во сне. И я вижу мальчиков.
— Да, этот мир снов мне тоже хорошо знаком.
Я посмотрела на Даниэля. Он сидел напротив Элизабет.
— Элизабет, ты ничего не спрашиваешь о Чарльзе.
— Кто такой Чарльз? — Даниэль взглянул на Элизабет.
— Мой муж, — ответила она.
— А.
— Теперь он живет с Рут.
Она замолчала.
— Это
Она провела рукой по губам, словно из ее уст вырывались мучительные вопросы.
— Чарльз приезжал сюда? Это был Чарльз? Мне нужно знать.
— Нужно? О, это словечко вполне в твоем стиле, Рут. И ты считаешь, что я непременно отвечу. Почему?
— Потому что ты… ты — Элизабет.
— Да. Ты всегда ждала от меня определенных поступков. Я кокетничала… Я кокетничала с тобой. Но теперь у меня свой путь.
Я снова почувствовала ее силу. То, почему она навсегда входила в жизнь окружающих ее людей. И почему они так тяжело переносили ее утрату.
— Чарльз навещает меня раз в год. Это наше личное дело.
Даниэль встал и подошел к Элизабет.
— Я не знал, что он ваш муж.
— Вы встречались с ним?
Я недоверчиво посмотрела на него.
— Нет. Однажды я видел его. В окно. Я вернулся слишком рано. Я обещал Элизабет оставить их наедине. Я не знал, кто он.
— И что же вы увидели?
Наступило молчание.
— Мужчину, стоявшего на коленях перед женщиной.
Это уже было. Мой отец — на коленях — перед ней.
— Она гладила его по голове. И прижимала его голову к животу. Они находились в таком положении… о, не менее получаса. А потом он уехал.
Я знала об этом. Но предпочитала не знать. Прошлое… такое предсказуемое.
— Чарльз говорил тебе обо мне?
— Да нет. Но я знала. Я… я знала, что его чувства стали глубже.
— Откуда ты могла знать об этом?
— Я знала.
— Почему ты ушла от него?
Молчание.
— Потому что, Рут… он принадлежит тебе. Каждому свое.
— Что ты имеешь в виду?
— У меня был Губерт. Мы были созданы друг для друга. Чарльз старался… но он не сумел. Наверное, я была слишком сурова с ним.
— А Даниэль?
— Мы не связаны никакими обещаниями.
— Я готов дать любое обещание. И сдержать его. Если бы только вы разрешили.
— Но я не разрешаю вам этого, Даниэль.
Он посмотрел на меня, словно пытаясь прочесть мои мысли.
— Вы думаете о телесном несоответствии, не правда ли, Рут? Я молод, а Элизабет нет. И о юных телах девушек. О том, почему я здесь. Тела. Ведь вы думаете об этом, Рут?
— Я не так банально мыслю, как вам кажется.
— Возможно. Что ж, позвольте мне рассказать вам о телах. О моем опыте. Я жил в Калифорнии. Я впервые влюбился, когда мне было пятнадцать. Она была очень красива. Высокая, с длинными светлыми волосами. Тонкой талией. Талия переходила в нечто, напоминавшее чашу. Узкие бедра, туго натянутая кожа живота, светлые завитки на лобке. Я рисовал ее. У меня был, как это принято говорить, «глаз на натуру». Она стала моей первой «натурой». Я поклонялся ее телу каждый день, и мне казалось, что так будет вечно. Но потом я встретил Оону.
У
Он провел рукой по волосам. Улыбнулся нам. Он был… молод.
— Катрин была сложена атлетически. Наполовину француженка. Карие глаза, черные волосы, тренированное тело. Знаете, такое ладное тело. Ничего лишнего. Она все время смеялась. Это все, что я помню о ней. Но ее тело… его нельзя забыть. С пятнадцати лет передо мной прошло множество… тел юных красавиц. Я знаю в этом толк. Тела. Стремительный натиск безумного наслаждения.
— И что же было потом?
— Потом наступает алчность.
— Что?
— Алчность. Жажда новых тел. Новых игр. Игр во власть. В отказ. Напускная ревность. В юности все стремятся заглотить порцию возбуждающих средств.
Я почувствовала усталость. Чарльз на коленях перед ней. Невыносимая боль.
— То, что говорит Даниэль, не так уж важно. Когда-нибудь он уедет.
— Ты очень хочешь этого, Рут? Чтобы меня снова бросили? Когда же ты наконец успокоишься? Когда я умру?
Возможно.
— Ты словно ребенок, Рут. Тебе хочется ломать то, что ты не можешь сама построить. Привычка к разрушению портит все, что было и есть в тебе. Ты уничтожишь и то, что имеешь сейчас. То, что связывает тебя с Чарльзом. Потому что тебя приводит в ярость его хрупкая привязанность ко мне.
В ее взгляде были любовь и жалость. Ее бессмысленная, данная от природы доброта рвалась наружу.
Моя застарелая ненависть подступила к горлу. Мне хотелось жалить ее слезами. Снова. И смотреть, как она оплакивает своего Губерта. Снова. И видеть, как она горюет, потеряв Чарльза. Снова. Как ее раздирает боль, которой она одарила меня — в тот день, когда ее сын утопил моего.
Если бы я могла убить тебя, Элизабет, я бы сделала это. Я сделала бы это. Если бы я могла выбрать для тебя смерть. Если бы я могла задушить тебя, я бы сделала это. Если бы я могла вонзить в твое тело нож, я бы сделала это. Если бы я могла застрелить тебя, я бы не промахнулась. Я смотрела бы на твою агонию и наконец освободилась бы от тебя.
Со мной что-то случилось. В голове шумело. Крики, пронзительные, резкие, мешали мне слышать ее слова. Лицо Даниэля застилала красная пелена, которая рывками надвигалась на меня. Во рту появился какой-то ядовитый привкус… Я, крича, бежала по коридору. Я искала выход. Какая-то неведомая сила сотрясала мое тело. Мои кости расплавились. Элизабет и Даниэль пытались собрать жидкость, которая текла на пол. Моя оболочка лопнула на множество кусков. Выкидыш. Я выкинула сама себя. Красное стало черным. Стефан и Вильям снова тонули. Второй раз. О, как это жестоко. Вода опять поглотила их. О, мальчики! Мальчики. Они кричали: «Не надо!» Неужели они тонут в моем расплавившемся теле? Под силу ли кому-либо вычерпать эту жидкость? Сделать хоть что-нибудь? Послать лодку? Что-то, что удержит меня. Соберет воедино. Слова, снова слова. В них тонут крики. Я не могу, я не хочу говорить. «Я не виновата». Я могу сказать только это.