Грех

Харт Жозефина

— А Чарльз Гардинг?

— Он был совершенно опустошен. Проклинал себя. Вскоре после этого Фелисити умерла. Это стало вторым ударом. А ведь он, как мне кажется, был уверен, что умеет управлять всеми и всем. Думаю, с тех пор его преследует чувство вины.

Я поняла, почему его притягивает Элизабет. Она могла стать волшебным бальзамом, исцеляющим больную виной душу. Но что она получит взамен?

— Что ж, может быть, ему встретится хорошая женщина.

Я улыбнулась Элен. Мне хотелось разбить возникшую между

нами близость. Она поняла меня. И снова стала светской Элен.

— Их не так уж и мало.

И она вернула мне улыбку.

— Конечно. Хотя они и часто умирают.

Мы смеялись. Разговор подошел к концу. Я узнала многое. В том числе и о себе. И это было уже слишком.

16

Чарльз Гардинг пригласил нас к себе на Глаусестершайр. Ленч должен был состояться в воскресенье. Мы должны были привезти бесценный подарок. Элизабет. Ему следовало остерегаться.

В машине мы с Домиником молчали. Недавно между нами состоялся знаменательный разговор. Мы говорили о нас. Он лежал рядом со мной, удовлетворенный, чувственное выражение проступило на его лице. Светлые волосы косой прядью падали ему на лоб. Он был без очков, и его взгляд казался рассеянным. Он гладил мои волосы и шептал:

— Рут… ты разбиваешь мне сердце.

Я вздохнула.

— Ты получил то, что хотел. Меня.

Мы и не пытались обрести то, что не принадлежало нам. Только чудо могло подарить нам такую возможность.

— Ты знаешь, что такое катастрофа, Рут?

— Думаю, что знаю.

— Нет, ты меня не поняла. В математике. Знаешь ли ты, что такое катастрофа… как математический термин?

— Нет.

— Система, разрушающая другую систему. Ты разрушила меня. Ты захватчица.

— Конечно. Все посягают друг на друга.

Я встала под душ. После захвата. Современная женщина, действующая по-современному. Соблюдающая правила гигиены.

— Мы слишком часто говорим об этом.

Утренние впечатления поблекли. Мы ехали в машине.

— Может быть. Ты преследовал меня, Доминик. Я не нарушила ни одного своего обещания. Оглянись вокруг. Сегодня прекрасный день. Давай радоваться этому. Интересно посмотреть на сэра Чарльза на фоне его владений.

Мне не хотелось, чтобы натянутость, возникшая между мной и Домиником, стала явной. В этом есть что-то отталкивающее, что-то унизительное. В глазах Чарльза. И я задабривала Доминика.

Женщина, которую обожают — а именно такой я, несомненно, и была, — может делать все, что угодно. В частности, она имеет право на ошибки. Мы балансировали. Его любовь. Моя холодность. Я спрашивала себя, понимает ли Доминик, как он нуждается в страданиях. Наверное, нет.

Дом Чарльза Гардинга, Фримтон Мэнор Фарм, разочаровал меня. Низкое каменное строение семнадцатого века вблизи деревни Котсволд. Я надеялась увидеть нечто огромное,

величественное. Вместо этого — мирный цветущий уголок. Ряд каштанов. Короткая аллея тополей.

Он ждал нас, стоя на каменном крыльце. Мы прошли в комнату с низким потолком. Потрескивал огонь. Глубокие кресла. Старый ковер, на котором была выткана сцена искушения из былых времен, покрывал деревянный пол. Этот дом был не похож на западню. Он был правдив. Такой, как есть — со своей архитектурой, свойственными ему убранством и запахами. Если его и посещали привидения, то, думаю, лишь потому, что им было хорошо в нем.

Начался обмен любезностями.

— И давно вы здесь живете? — спросила я.

— С детства.

— Прелестное место.

О, Господи.

— А каким образом ваша семья оказалась здесь?

— Отец купил дом после женитьбы.

Пауза.

Он был вежлив. Но он томился. Я не осуждала его.

Подъехала машина, и через минуту Элизабет уже стояла на пороге. Я заметила, как напряглось его лицо. Теперь скука ему не грозила. Мне хотелось не видеть всего этого. Элизабет, как обычно, в черном, пожала ему руку, потом поцеловала меня. О, эти фальшивые сестринские поцелуи. Мнимые сестры.

Через четверть часа прибыли мои родители. Ленч состоял из обычных блюд. Чета, прислуживавшая нам, казалась столь же неотъемлемой частью дома, как старинное столовое серебро и белоснежная накрахмаленная скатерть. Кофе мы пили в маленькой гостиной. С портрета на нас пристально смотрела темноволосая женщина в синем бархатном платье. Неожиданно Элизабет стала восхищаться ее красотой.

— Это портрет моей жены, — сказал он.

Все замолчали.

— Прошло уже четыре года… как она умерла.

Вежливое сочувственное бормотание. Случайно потревожив спящего человека, обычно извиняются с большей горячностью и искренностью. «Простите. Мы не хотели причинить вам беспокойства». Никто не в силах растревожить человека, ставшего портретом. Я думала, доставляла ли Фелисити неприятности сэру Чарльзу? Чем-либо, кроме смерти.

— Фелисити любила этот дом. Ей нравилось жить за городом. Она редко ездила в Лондон.

— А вы?

— Раньше мне нравились аплодисменты. Когда я был молод, Лондон казался мне единственным местом, где их можно услышать.

— И вам действительно аплодировали, — заметил мой отец.

— Совсем немногие. Из моего окружения.

— Не только. Ваша работа в… — отец назвал международный благотворительный комитет по делам беженцев.

Бессвязный разговор об успехе — и его непременный спутник — рассуждения о благих целях. Постепенно сэр Чарльз создавал свой портрет, довольно притягательный. Для Элизабет. В окружении ее семьи.

Он подкрадывался к Элизабет, а я примеривалась к нему. Я смотрела на него и гадала, кто из нас более опытен.