Гребцы галеры

Карпенко Александр

– Сиди. Справимся.

Пьян, естественно. Развалился на стуле, демонстративно откинув в сторону левую руку с исполосованным бритвенным лезвием запястьем. Кровищей пол вокруг обгадил. Удовлетворенно наблюдает, как скатываются новые капли. Неповрежденной рукой с зажатой в пальцах окровавленной "мойкой" тычет в сторону жены:

– Это все она, сучка...

Люси обращается к женщине, на бледном усталом лице которой читается неприкрытое отвращение к субъекту, с которым она вынуждена жить. (Меня всегда одолевает любопытство:

а почему вот такие дамы не разводятся с осточертевшим им супругом? Загадка.)

– Что сегодня?

– Опохмелиться вдосыт не дала. Кричит, жить через твою подлость не буду. Заберете?

– Заберем...
– поворачивается Люси к пациенту.
– Ну и зачем тебе оно нужно?

– А чтоб было!
– огрызается Донно Роберт в ответ, нагло ухмыляясь.

– Будет, будет. Дурдома полгода тебе будет, - сулит Рат.
– Шура, перевяжи царапушки.

– Сам перевяжет. Была охота об него мараться, - швыряю клиенту на колени бинт.
– Ну-ка, замотай, быстро!

– Тебе надо, ты и бинтуй!
– продолжает изгаляться психопат.

Подхожу ближе, ударом пятки выбиваю у него из-под задницы стул, поднимаю за шкирку из лужицы натекшей на линолеум крови, куда он плюхнулся задом.

– Плохо понимаем?

Тот, не переставая злобно шипеть, обматывает кое-как запястье. Завязать кончики я все же помог.

– Вперед!

– Сейчас, штаны только переодену.

– Обойдешься, - толкаю с силой к двери, -- счастливо, мадам. Отдохните от своего сокровища.

Иду не спеша к автомобилю. Показушник плетется следом, что-то бормоча. Отпирая салон, различаю слова:

– Ну, обожди, гаденыш, попадешься ты мне!

Мой локоть воткнулся родимцу точно в солнечное сплетение. Охнув, клиент сложился пополам и тут же схлопотал по шее сцепленными вместе ладонями. Подождав, покуда он перестанет дергаться, я потянул его за сальную гриву, вынуждая встать, и точным пинком направил в, распахнутую дверь автомобиля.

– Еще раз пасть свою вонючую раскроешь - не обижайся, что тебя не предупреждали.

Подействовало. На подобных типов всегда замечательно действует - они только перед домашними выпендриваться хороши.

Люси из кабины качает головой укоризненно:

– Только поговорили, и нате вам... Звереешь, Шура?

Недоумевая, гляжу на доктора. Она кивает утвердительно:

– Звереешь...

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

А картинка - стоит. А сердце - болит. А домой - хоть не иди. Стыдно изводить домашних своим непонятным им состоянием. Они беспокоятся, я молчу. Мне им сказать нечего. Угнетает. Они-то ни при чем!

Я здорово тобою искалечен,

Но я дышу. Я жив еще пока.

И постоянно, неотступно каждый вечер

Сжимает сердце лютая тоска.

Я прячу боль. Я вынужден скрываться. Я не хочу быть кем-то уличен. С тобой невыносимо расставаться, Ну почему ты не могла остаться? Похоже, я надолго

обречен

Метаться в угол из угла тревожно И каждый день молить тебя: "Вернись!", Прекрасно зная - это невозможно. Должно быть, я живу. Но вряд ли это жизнь.

Не написал - выплакал...

Шума я старался по возможности не производить. Более не для того, чтобы меня не заметили в темноте, а чтоб самому суметь услышать возможное перемещение крадущегося клиента. Рат, кое-что различавшая в кромешном мраке (ее глаза куда как лучше моих на это пригодны), шепотком подсказывала, как обойти препятствия. Без этих указаний я давным-давно бы расшиб себе лоб о какой-нибудь косяк в путаном лабиринте комнат.

Чужое присутствие почувствовалось сразу. Не звук, не дыхание, а просто: кто-то есть. Отреагировала секундой позже и мышка, пискнув:

– Клиент на диване, прямо. У твоего плеча справа - выключатель. Попробуй - может, он пробки все же не вывернул. Только зажмурься сперва ослепнешь.

– Плевать.
– Я хлопнул ладонью по стене. Огромная хрустальная люстра брызнула белым светом. Перед глазами поплыли яркие круги. Когда зрение восстановилось, на бархатном диване напротив сидел человек, подозрительно меня разглядывающий.

– Я "Скорую" не вызывал!
– взвизгнул он истерично.

– Ага, - согласился я, - к тебе вызвали. Собирайся в темпе.

– Не буду!

– Будешь.

– Куда?

– А то не знаешь...

Пациент порывисто вскочил на красный бархат, срывая с ковра допотопный винчестер. Задергал рукоять, пытаясь загнать патрон в патронник. Я, не вынимая рук из карманов, тоскливо взирал на его телодвижения. Люси на плече завывала, топала и рвала мое ухо.

Сладив с ружьем, больной повернулся в нашу сторону, водя стволом вверх-вниз.

– Зря ты это затеваешь...
– вздохнул я.

Клиент взглянул мне в глаза, открыл рот, чтобы что-то крикнуть, и тихо закрыл его. Не знаю уж, что он прочитал в моем взоре, но руки его понуро опустились, расслабли, обмякли, безвольно выпустили из пальцев приклад. Винчестер грохнулся на цветастое шерстяное покрытие пола.

– Напрыгался?
– зевнув, поинтересовался я.
– Ну, пошли.

Начальница была готова лопнуть, как полная ампула в печке, от гнева. Даже шерсть ее встала дыбом. Хвост наотмашь колошматил по жести капота.

– Шурка, я откажусь с тобой работать! Вали на линию вкалывать! Мне не нужен дохлый фельдшер! Труп мало того что воняет, так еще и ящик носить не может!

– Не может, говоришь... А я что делаю?

– Что ты сказал?!

– Ничего. Прости. Устал, наверное.

Я выловил из-за кислородного баллона склянку с виски. Скрутил пробочку. Сделал большой глоток, сплюнул на пол. Закрутив аккуратно, убрал на место. Закурил.

Мышка, насупясь, следила за моими манипуляциями. Дернула ушками: