Граждане Рима
Шрифт:
Вопрос был: «Ты влюблен в Уну?» — хотя, поскольку голос принадлежал ей же, на самом деле он звучал: «Ты влюблен в меня?»
Но хотя он уже знал, он все равно не мог понять, как не замечал этого прежде. В первый раз, когда она отняла руки от лица, и потом, когда она пыталась его поймать, ее прикосновение, ее лицо над ним, скрытое завесой волос, и полные отчаяния взгляды, которыми они обменялись. И позже, на кладбище, когда он то ли подумал, то ли почувствовал — она светится, — и не понял, что это значит, как могло такое случиться?
И она знала! Мгновенная дрожь пробежала по его телу. Вот почему он повсюду искал и не находил ее. Она не могла испытывать ничего
В этот момент он услышал долетавший снаружи шум, по ту сторону реки кто-то кричал и звал Делира.
Прошло еще двадцать минут, прежде чем Уна с Дамой достигли домиков, но к тому времени все в колонии уже было вверх дном, Они не сразу поняли, что случилось, а случилось вот что: Айрис сказала матери, что Гней — это Марк Новий Фаустус. От ужаса Пирра впала в исступление. Значит, «спиральки» действительно охотились за ними и не остановятся, пока не найдут их. Теперь это знали все.
ХОЛОДНЫЕ КЕДРЫ
Разговор в зале не шел у Вария из головы. Даже отвлекаясь от его сути, состоявшей в том, что Марк умрет и это случится из-за него, некоторые фразы неотвязно преследовали его, и он не мог разорвать странную, жутковатую связь, установившуюся между ними. Варию казалось, что они вообще не могут понять друг друга, ему хотелось, чтобы Габиний был от него как можно дальше, чтобы их разделяло нечто, не поддающееся объяснению. Но Габиний не только раскопал факты, которые не имел права знать, — к примеру, выкидыши его матери, его поведение после смерти Гемеллы, — но и явно сложил из этих фрагментов образ Вария, непозволительно похожий на него. С другой стороны было то же самое. Варий обнаружил, что теперь понимает кое-какие черты характера Габиния, которые вовсе не желал понимать. Так, когда, после того как Габиний закончил с ним, кто-то неожиданно сделал ему инъекцию успокоительного, Варий понимал, что это не просто затем, чтобы смягчить его страдания и использовать в будущем; Габиний действительно видел в этом проявление доброты. И Варий так это и воспринял, он был так благодарен, что кто-то на время отключил его сознание.
И точно так же он не сомневался, что, когда это случится, он снова увидит Габиния лично; Габиний сам скажет ему все.
Вария поселили в симпатичной белой комнатушке где-то на одном из верхних этажей дома. Там было все, что нужно, чтобы занять себя: книги, музыка. Он ни к чему не прикоснулся. Когда лекарства не погружали его в теплое безразличие или сон, он сидел, глядя в окно, которое невозможно было ни открыть, ни разбить, на холодные кедры.
Он помнил, что Габиний сказал про убийство Марка. «Он даже ничего не почувствует». Конечно, конечно, надо было надеяться, что это правда, что все произойдет быстро. Но из какого-то извращенного самолюбия он хотел, чтобы Марк знал, что это он предал его, потому что мысль о том, что Марк до самого конца будет думать, что Варий послал его в безопасное место и до сих пор отстаивает его интересы, — эта мысль была невыносима.
Что он станет делать, если Габиний действительно отпустит его? Они могут обезопаситься, не позволив ему никогда более приближаться к Фаустусу или какому-нибудь другому важному лицу. Над Розой и его родителями постоянно будет нависать угроза — и над любым, кому он вздумает все это рассказать. Так или иначе, он достиг стадии, когда все почти утратило смысл. Скоро некого будет спасать.
Иногда он устало, как бы
А затем (до этого он и не надеялся выжить), затем, когда теперь пытался представить себе свое существование вне сложившейся ситуации, в общем-то обычная вещь, его сознание словно ударялось о невидимую стену и отступало, ошеломленное и растерянное. Это было все равно что пытаться представить себе непредставимую бесконечность. Он уже не думал о самоубийстве как о стоическом выходе, вообще как о поступке, просто все остальное казалось недостоверным. Но все, что Габиний сказал о его родителях, загнало их в тупик, такой же очевидный и неизбежный, как смерть.
Иногда он чувствовал, что должны быть слова, чтобы как-то объяснить им, заставить понять, что это действительно к лучшему. Но все равно знал, что это невозможно. Но все равно не мог думать ни о чем другом.
Габиний не имел к этому чувству никакого отношения.
Теперь у Вария не было удобного случая. Его ни на минуту не оставляли одного. Телохранители в синих ливреях постоянно находились в его комнате, по большей части храня вежливое молчание, хотя один, моложавый и светловолосый, время от времени пытался подбодрить его. Варий никогда не отвечал ему, теперь уже не потому, что упрямо решил молчать, а просто не мог, у него не осталось на это сил.
Были и еще два обстоятельства, заставлявших его ждать. Во-первых, у него было чувство, что он должен быть здесь, чтобы услышать о смерти Марка, засвидетельствовать ее, раз уж он сделал ее возможной. Но кроме того, он иногда думал о Туллиоле и Клеомене и в конце концов понял, что надеется, что, быть может, им удастся что-нибудь сделать, быть может, удастся предотвратить ее. Он не верил, что нечто подобное может случиться. Но когда голова его была ясной, этого было достаточно, чтобы поддерживать его в состоянии мрачного и неопределенного, тревожного ожидания.
Поэтому, когда Габиний вошел, суровый, со сложенными на груди руками, на лице — ни следа оживленной приветливости, и начал, буквально теми же словами, какие воображал Варий: «Я хотел сам сказать тебе», — то Варий почувствовал студенистую дрожь во всем теле и вместе с тем нечто близкое к облегчению.
— Я обещал отправить тебя домой, но не могу. Мы не нашли его.
Варий на мгновение позабыл о Розе и родителях и пережил приступ ошеломительной радости, такой неожиданной и бурной на фоне бесцветного отчаяния, что все вокруг будто залил колышущийся нездешний свет. Но потом он с испугом вспомнил и сказал:
— Ничего не делай. Я все сказал. Это правда.
— Знаю, знаю, — примирительным тоном откликнулся Габиний. — Об этом не беспокойся. Мы говорили кое с кем из колонии. Кое-кто сам на нас вышел.
— Один из рабов?
— Да.
Варий сел у окна. Ему стало плохо. Потом он скучно подумал, что не имеет права испытывать ничего подобного после того, что сделал. Он облокотился о подоконник, подпер голову рукой и посмотрел на темные деревья.
— Ты думаешь, это то, что нужно, — сказал Габиний. — Но кажется — или, вернее, нам так сказали, — что нам до него не добраться. Они могут заметить приближение врага и просто исчезнуть. Они уже подумывают об этом. И явно тот раб ничего не сможет или не захочет сделать для нас. Поэтому у нас возникла небольшая проблема. Понимаешь?