Гравитация
Шрифт:
— Райден мертв.
У меня сжимается грудь. Они убили его. Нет, я позволила ему умереть. Я проглатываю настигнувшую меня печаль. Злость берет верх над всеми остальными эмоциями.
— Мы должны что-то сделать. Достаточно разговоров. Мы должны действовать.
Я подробно описываю каждую секунду, проведенную в лаборатории, и жду, пока Джексон переварит все, что я только что ему сообщила. Он прислоняется к передней спинке кровати и кладет на шею руку.
— Это все? — Спрашивает он.
Я делаю глубокий вдох. Я не могу ему
— Нет, это не все. Я забралась на вершину дуба и прыгнула вниз.
Я ожидаю, что он подпрыгнет, удивится или еще что-нибудь, но он только кивает.
— Скажи мне, что со мной происходит? — говорю я.
— Что с тобой происходит, так это я. Это я сделал с тобой. Я пойму, если ты будешь меня ненавидеть, не захочешь больше никогда видеть. Я не горжусь тем, что сделал. Я не мог… Ты… Прости.
Его глаза умоляют меня о прощении.
— Что ты сделал?
— В тот день, когда в школе произошел взрыв. Ты кричала. Тебе было слишком больно. Я… Лоуренс сказал… Нет, это было мое решение…
— Просто скажи мне.
— Я исцелил тебя, и это уже было не так, как с заживлением небольших ран в детстве, тогда последствий не было. В этот же раз произошло полное исцеление. И ты помнишь, что я тебе говорил о ксилеме?
— Она размножается, — произношу я, переходя почти на шепот. Я смотрю куда-то за пределы своей комнаты, не видя ничего и теряясь в мыслях. Несколько минут мы сидим в тишине: он мучается от угрызения совести, я — от страха.
— Мне надо идти, — Он начинает вставать, но я беру его за руку, наши глаза встречаются. Он должен понять, о чем я думаю. Я больше не хочу переживать. Он ложится рядом со мной, наши лица находятся всего в нескольких сантиметрах друг от друга. — Или, может, я останусь.
Он целует мои губы, щеки, шею, согревая мое тело.
Я ловко перекатываюсь и оказываюсь сверху него. Теперь ситуацией руководит мое тело, все ограничения сняты, я думаю только о нас двоих, все остальные мысли исчезли. Его руки блуждают у меня в волосах и движутся вниз по спине все дальше и дальше. Я запускаю руку под его рубашку, выводя линии на его животе, и стягиваю ее. С моей он делает то же самое, поэтому моя обнаженная грудь прикасается к его обнаженной груди, а дыхание становится тяжелым. Затем, он внезапно садится и придвигает меня к себе, пока мои ноги не обхватывают его талию.
— У тебя был тяжелый день. Нам не следует…
Он немного смещается, тянется за своей рубашкой и передает мне мою. Я натягиваю ее, но все еще не свожу с него взгляд.
— Что не так? — спрашиваю я.
Он проводит рукой по своим волосам и поднимает на меня глаза, в которых полно противоречий, и произносит:
— Прогуляйся со мной.
— Сейчас?
Он соскальзывает с кровати и протягивает мне руку.
— У меня есть для тебя сюрприз.
Уже через минуту мы находимся в лесу, с шумом идя по тропе, нас ведет лунный свет. Луна такая полная и желтая, что выглядит бутафорской, и она такая большая, что хочется до нее дотянуться. Джексон берет меня за руку, и я замедляю темп. Очень волнительно
Он притягивает меня к себе. Остаток пути к Дереву Единства мы идем обнявшись. Такое чувство, что меня разделили на две части, разрезали чувством вины. Верность моему отцу, моей семье, моему народу. Это то, кем я являюсь, кем я хочу быть. В памяти витает разочарованное лицо отца. Я разгласила врагу секретную информацию, которая может предотвратить войну.
Мы доходим до Дерева Единства в тишине. Джексон, вероятно, слышал мои мысли, однако, ничего не сказал. Он заходит за дерево и возвращается обратно с большой корзиной. Я рассматриваю ее.
— Что это?
Он задорно улыбается.
— Это корзинка для пикника. Я подумал, что это может тебя отвлечь.
— Корзинка для чего?
— Для пикника. Ты никогда не слышала о пикниках?
Он открывает корзинку, доставая маленькую подстилку, и расстилает ее на земле возле дерева. Я смотрю на покрывало, потом на него, и ложусь на подстилку. У Джексона начинается истерика, смех эхом раздается в лесу.
— На нем не лежат. На нем сидят и едят.
— Ты хочешь, чтобы я ела по среди ночи, сидя на, — я пробегаю взглядом по покрывалу, — клетчатой подстилке.
Он снова смеется, на этот раз еле дыша.
— Это называет плед. И это одна из тех человеческих вещей, о которых ты должна знать.
— Как бы то ни было, ты знаешь моих родителей? — говорю я саркастично. — Я прямо вижу, как папа сидит на земле и ест… Где еда, о которой ты говорил?
— Здесь, — он указывает на корзинку и вынимает из нее разную еду. — Тебе нравится? То есть, мы не должны есть. Я просто думал…
— Нет, это идеально. Я люблю пикники, все время на них хожу. Давай есть.
Он снова улыбается и достает все из корзинки.
Мне на глаза попадается ярко-красная клубника, и я беру ее, чтобы укусить.
— Как ты об этом узнал? — спрашиваю я.
— Нас заставляют изучать вашу историю. Меня особенно. Мне вбили в голову основы вашей ежедневной жизни. Что происходит, когда и почему. Ты не представляешь, как ужасно, когда от тебя ожидают, что ты запомнишь слишком много в очень короткий срок.
Я поднимаю брови.
— Ты встречал моего отца?
— Я отказываюсь от своего предыдущего заявления. Давай поговорим о чем-нибудь другом, — говорит он, наклоняя свой стакан, чтобы попить.
— Да, расскажи мне о своей семье.
Джексон давится, кашляя и сгибаясь.
— Ты в порядке? — спрашиваю я.
— Да, прости, я…
Он убирает прядь волос с моего лица и целует меня. Я оборачиваю ноги вокруг его талии и смотрю на него.
— Могу я… прикоснуться к тебе? — интересуюсь я.
— Прикоснуться ко мне? Где? — усмехается он.
Я наиграно ударяю его в грудь.
— Не так. Я просто хочу…
Я провожу пальцами по его скулам, шее, плечам и рукам. Он откидывается на локти, и я расстегиваю его рубашку, открывая контуры его загорелой груди. Он совершенен, сложно поверить, что кто-то может быть настолько идеален.