Граница
Шрифт:
— Это похоже... на такое ощущение... как будто ты понимаешь, что все, что тебе нужно сделать, это сконцентрироваться на чем-то. И я могу это делать. С каждым разом становится все легче... да и особенно тяжело-то никогда не было. Я просто чувствую, что могу это сделать, но не могу объяснить, как. Это как выбор: либо жизнь, либо смерть. Понимаешь?
— Наверное...
— Можно я задам тебе вопрос? Когда я убивал пауков и солдат Сайферов, ты видела, что вылетало из моей ладони? Я имею в виду... мог ли кто-нибудь кроме меня это видеть?
— Нет...
— Для меня это выглядело... как молния, или... я не знаю, я бы описал их, как горящие пули. Их было тысячи! Они просто вырвались из моей ладони, когда понадобились мне. И воздух словно делал что-то забавное... он так странно искажался, как будто все мое тело — это один большой пистолет. Энергетическое оружие. Все выходило отсюда, — он показал ей правую ладонь, которая ничем не отличалась от ладони обычного подростка. — Думаешь, только я мог это видеть?
— Ну, я, например, ничего не видела, — пожала плечами Никки. — Я была там и ничего не видела.
Итан предположил, что его зрение выходит за пределы человеческого. Возможно, это как-то связано с изменением его глаза — мог поменяться визуальный спектр восприятия.
— Тот мужчина, который загорелся и атаковал Сайферов, — нахмурился Итан, — если б он этого не сделал, я не уверен, что справился бы со всеми ними. Того человека звали Рэткофф. Я недавно это узнал. Он был человеком — по большей части — но Горгоны провели над ним опыты и сделали из него... то, что сделали.
Итан сделал глоток воды и отставил чашку в сторону, посмотрев Никки в глаза. Он тихо спросил:
— Когда ты поняла, что не боишься меня? На самом деле, — он вдруг понял, что ее уцелевший глаз цвета насыщенного молочного шоколада, и невольно задумался, что с радостью бы сейчас съел что-нибудь сладкое. — Все остальные, кроме моих друзей, боятся меня. А почему ты — нет?
Потому что я твой друг, подумала она. Итан ничего не сказал, и она произнесла это вслух:
— Потому что я твой друг. Разве нет?
— Конечно же, друг, — кивнул он, не успев толком обдумать свои слова. — Просто... ты же знаешь... что я меняюсь. Со мной происходит что-то более чем странное. И теперь, с этим глазом я...
Он знал, что она готовилась сказать. Эти слова звучали в ее сознании, и он заставил себя сфокусироваться только на ее лице и на губах, потому что ощущал, что рыться в ее мыслях — неправильно. Он не мог ничего поделать с этим умением, это происходило автоматически. Это было настолько просто, что стало частью его натуры.
— Хочешь увидеть мой? — спросила она едва слышно.
Он знал, что она хотела бы поделиться с ним этим, поэтому ответил:
— Да.
Сделав глубокий вздох, набравшись смелости, она начала приподнимать повязку на глазу, но остановилась. На губах появилась кривая усмешка, а в здоровом глазу отразилась ужасная печаль.
— Я уверен, — кивнул Итан.
— Это... не очень красиво, — передернула плечами Никки. Он повторил ее движение.
— А мой, по-твоему, красивый?
Она едва не рассмеялась его беспомощности, но смеяться было трудно. Никки все еще была ошеломлена тем, что произошло в торговом центре. Не успела она отойти и от ночной атаки Серых людей и от смерти Гэри Рузы, как состоялось новое нападение. Иногда она думала, что ей нужно впасть в спячку, чтобы ужасы нынешнего мира не сломали ее полностью. Сейчас девушка едва могла справиться с целым омутом мрачных воспоминаний о смерти всех тех, кого она знала. Но она знала, что отстраненность, спячка или оцепенение ей не помогут. Что произойдет с человеком, если он вдруг растеряет все свои чувства, погрузится в темноту и не сможет найти дорогу назад?
Никки хотела, чтобы он увидел то, что скрывала повязка, ей требовалась связь с кем-то. Нужно было, чтобы хоть кто-то понял, какую боль она пережила... нельзя сказать, что это было нечто похуже, чем пережило большинство... но ей нужен был Итан, потому что он мог понять, каково было оставаться в этой реальности и принимать ежедневно все больше жестокости от нее, когда душа уже рассыпалась на мелкие кусочки. Никки нуждалась в человеческом прикосновении от этого мальчика, которого и человеком-то до конца нельзя было назвать... хотя, может, он был и более человечен, чем большинство, потому что у него была цель. В этом Никки тоже нуждалась.
— Ну же, давай, — подтолкнул ее Итан.
Она подняла повязку и показала ему пустую глазницу, откуда поврежденный глаз был извлечен доктором Дугласом до того, как началась инфекция. Шрам тянулся чуть ниже глазницы, а сверху доходил до брови.
— Это от куска стекла. По крайней мере, Док так сказал. Я этого не помню. Я помню только огонь и дома, взорвавшиеся на Вествью-авеню. Это было той ночью, когда они сражались в небе. Другие порезы у меня на теле были гораздо больше, лицо зацепило совсем немного... большинство самых уродливых шрамов у меня под одеждой. Мне сказали, что большая часть моих волос сгорела, но... все уже отросло обратно. Наверное, мне повезло, да? Что я не сгорела.
— Да, — ответил Итан.
Никки снова опустила повязку, и на ней заискрились маленькие стразы-звездочки.
— Тогда в Пантер-Ридж пришло много людей. Некоторые из них были очень сильно обожжены. Они прожили не очень долго. Одна семья пришла с двумя маленькими мальчиками... близнецами. Они оба очень сильно обгорели — от рук и ног почти живого места не осталось. Один умер на следующий день, а второй через двенадцать часов после. Я слышала, как Оливия и доктор Дуглас говорили об этом. Это было... словно после того, как первый близнец умер, второй потерял волю к жизни. Их родители тоже не прожили долго. Я видела так много самоубийств! Я тоже хотела покончить с собой, но Оливия остановила меня. Дважды.