Грани веков
Шрифт:
— Ми-и-ром Господу помолимся! — провозгласил дьякон раскатистым басом.
Окружающие степенно крестились и кланялись в пол.
— О великом господине и отце нашем, святейшем патриархе Иове, о всем причте и людех, Господу помолимся!
Ярослав вздохнул, закрыл глаза и попытался привести мысли в порядок. Куда теперь идти? Что делать? Где искать Ирину? К дворцу его, понятное дело, не подпустят на пушечный выстрел. Попробовать найти какой-нибудь кабак? Так денег нет. Может, тут, при храме есть какая-то ночлежка для бездомных?
Кто-то
— Братан, свечку к иконе передай!
Коротко стриженый плотного телосложения паренек в кожаной куртке протягивал ему свечу.
Ярослав машинально принял её и уже хотел передать дальше, когда запоздалое осознание вдруг обожгло его.
Обернувшись, он уставился на скалящегося лохматого бородача в полушубке, подмигнувшего ему.
Ярослав перевел взгляд на свечку в своей руке. Ровная, гладкая. Он поднес ее к носу. Парафин!
Что, блин, это было?!
Он снова посмотрел на бородача. Тот, ухмыляясь, опять подмигнул ему и кивнул в сторону выхода.
Ярослав неуверенно двинулся за ним. Они вышли из собора, но бородач не стал останавливаться, а уверенно зашагал дальше. Помедлив, Ярослав двинулся за ним. Они миновали площадь и свернули на улицу, вдоль которой высились высокие терема. Под ногами была раскисшая грязь, тянуло вонью.
Бородач остановился напротив узкого переулка между двумя двухэтажными домами, поджидая Ярослава.
— Кто ты? — спросил его Ярослав.
Он оскалил редкие зубы в улыбке.
— Друг!
Ярослав показал ему свечу. — Откуда ты это взял? Ты… тоже из будущего? — спросил он растерянно.
— Идём! — сказал бородач вместо ответа. — Тут недалеко!
Он повернулся и зашагал в темноту переулка. Ярослав сделал несколько шагов и остановился. Куда он его, в само деле, ведет?
— Идем! — настойчиво повторил бородач, обернувшись.
Ярослав открыл рот, чтобы потребовать объяснений, но затылок вдруг словно обожгло кипятком, перед глазами вспыхнули искры, и он погрузился в темноту.
***
Трапезная впечатляла своими размерами. Огромная зала, залитая светом масляных светильников и множества свечей.
Т-образный стол ломился под весом массивных золотых и серебряных блюд, на которых возлежали рыбины исполинских размеров, монументальные караваи, горы пирогов, дымящиеся супницы, судки с горками икры.
Во главе стола, под сенью икон восседал царь, облеченный в расшитые золотом одежды.
Чело царя омрачала тень, он, казалось, не слышал провозглашаемых в его честь здравиц, не сводя глаз со стоявшего перед ним вместительного кубка. Изредка его взгляд сосредотачивался на ком-то из сидящих за столом и тогда царь хмурился еще больше, беззвучно шевеля губами, не то разговаривая сам с собой, не то шепча молитву.
На вместительном золотом блюде перед ним лежал одинокий ломоть серого хлеба.
По правую руку от царя сидел Федор, царевич. Он
Царица, сидевшая по другую сторону, ела мало, почти не поднимая глаз от тарелки, украдкой бросая тревожные взгляды на супруга.
Ирина осторожно отщипнула кусок пирога. Начинка оказалась тоже рыбной. Поначалу ее шокировало отсутствие вилок — все, что было на столе, за исключением супов, ели с помощью рук. Салфетки также не входили в сервировку — вместо них стояли серебряные чаши с водой и травами.
Кроме царской семьи, занимавшей головной стол, за трапезой присутствовали гости.
Напротив Ирины расположился дородный седоватый мужчина с ухоженной, аккуратно подровненной бородой. Драгоценных камней на его одежде было едва ли не больше, чем у неё. По другую сторону от него вгрызался в пирог уже виденный ею ранее Симеон Никитич. Занимавший место рядом боярин помоложе, с курчавой бородой и озорным лицом, ловко орудовал ножом, расправляясь с рыбиной, лежащей перед ним. Сидевший за незнакомым Ирине боярином Басманов, выглядел мрачным, и то и дело прикладывался к кубку.
— Дозволь поднять чашу сию за твоё здоровье, государь! — обратился к царю старший боярин, подавая знак виночерпию наполнить её. — Многая и благая лета царю нашему Борису Федоровичу Годунову!
Царь безучастно кивнул, казалось, мрачнея еще больше от раздавшегося многоголосья здравиц в его честь.
— Мама, — шепнула Ирина царице, — а кто это?
Та глянула на неё плохо скрываемой тревогой. — Неужто и князя Мстиславского не признаешь? Ох, лишенько…
— Ах, точно! Вспомнила! — невозмутимо соврала Ирина.
Царь поднял руку и крики стихли.
— Благодарствую, Федор Иваныч, за пожелания твои, — глухо произнес он. — Дай Господь и тебе здравия и лет долгих, на благо государству нашему и во славу Божию.
— Что же ты печален, государь? — Мстиславский качнул головой. — Разве повода нет для веселья? Дочь твоя, царевна наша, обрелась в целости, жива-здорова.
— За то еще не раз возблагодарю Господа, — отозвался царь. — Что же до веселья, то до него ли сейчас? Многие яства здесь зрю, а что у простых людей на столах? Сколь от голода полегло за год минувший? Обещался рубаху последнюю с народом моим разделить, а ныне хлеба им вдоволь дать не могу!
— То не твоя вина, государь! — заметил Симеон. — По твоему приказу многие пуды зерна розданы были, да перекупщики, окаянные, обманом да хитростью народ твоих милостей лишили. Мы уж, конечно, поймали некоторых, да за ниточки потянули, кои в терема высокие тянутся…
Ирина заметила, что при этих словах Симеон бросил пристальный взгляд на Мстиславского.
— То мне ведомо, — произнес Годунов. — И слово моё — всякого, кто хлеб скупает и прячет ждет воздаяние правое и нелицеприятное!