графоманка

Щекина Галина

Тут вошел смотритель.

— Пардонте, предохранитель убран.

— Ничего, старик, это ты прости, что мы съели твою дыню.

Смотритель осмотрел помещение, действующих лиц, достал еще дыню, забрал нечто из холодильника и повернул на выход.

— Да куда ты, старик. Давай сюда.

— А дама?

— Дама “за”, — всхлипнула Ларичева. — Садитесь. Сюда бы еще мужа, тогда бы вы вообще легли от смеха.

— Зачем, мы можем лечь и без мужа. А он там не растеряется без вас? — Смотритель заблестел глазами.

— Нет, он не теряется никогда и ни с кем. Да я не против, пусть. Я даже сама говорю — не упусти эту красотку, ты нравишься ей… У него после

этого настроение прекрасное, и обнимается все время…

Латыпов и смотритель переглянулись.

— Неизвестная порода женщин. Наука проморгала это дело.

— Нет, старик, это я проморгал. Если бы я выбрал ее, она была бы моей женой. Но я выбрал другую и подписал себе приговор.

Ларичева не поняла насчет породы, потому что была в черной футболке, белой юбке и в танкетках без задников, это удобно в дороге. Потом Латыпов и смотритель нежно ее расцеловали и дали еще полдыни в целлофан, а потом поехали к Латыпову домой праздновать семнадцатилетие его свадьбы. Это вообще было что-то жуткое, потому что жена Латыпова, главный экономист авиационного завода, женщина с вишневым ртом, долго придиралась к ворсинкам на бокалах и тонко резала московский карбонат. Она также в упор не видела Ларичеву, будто та была привидением, а изысканного, с вьющейся гривой, узкоглазого, точно арабский принц, Латыпова распосылала на кухню и в гараж и называла его “дорогая”. Приходил взрослый сын Латыпова, брал за шею громадного пса и, посветив в прихожей студенческой улыбкой Латыпова, навсегда исчезал в тенистой тьме двора. А сам Латыпов, нерассказанная сказка, молча и стремительно пил коньяк, после чего и заснул за спиной Ларичевой прямо на диване. И у нее спину жгло, как от костра.

— Утомилась, милая, — едко молвила жена, главный экономист. Она стала еще лучше, еще больней хлестала по глазам ее жестокая красота. — А ты таскалась с ним еще тогда или только теперь?

— Когда тогда? В институте, что-ли?

— А когда же. Я ведь все знаю. И как ты зимой к нему на свидания бегала, и как у изголовья сидела, экзамен пропустила.

У Ларичевой от ужаса заболел живот.

— Да ведь он болел! У него был гайморит, могли вообще продолбить башку!

— Не ты ли его излечила? Ты же такая добренькая у нас. Может, ты и ремонт за него доделаешь?

— Нет, — сказала Ларичева, — никогда. А то, что любила его… Это было всегда. И тебя тоже. Ты ничего не поняла. Он звал меня тогда, когда с тобой не мог договориться! Просил, чтоб я поговорила… Но как я могла? Ведь мы почти знакомы не были!

— Чушь. А цветы в день свадьбы не ты присылала?

— Я! И рассказ про вас написала я. Только ты его не увидишь. Вернее, не поймешь, даже если увидишь!

— Значит, ты его просто утешала? Бескорыстно?

— Да. А как же?

— Но для чего тогда он мне звонил? Я приходила, заставала вас… А ты пугалась! Что ты так пугалась, если ничего не было?

— Не думаю, что он звал меня только чтобы подставить. Что, он не имел права просто поговорить?

— С кем, с тобой? О чем с тобой можно говорить?

Ларичева долго ехала на трамвае с левого берега, ночью они ходили редко. Не может быть, чтоб Нурали шутил с ней, нет, он не такой. Он демонстрировал покорность Ларичевой как охранную грамоту: смотри, мне есть куда уйти… Но сама-то Ларичева, глупышка, она позволяла играть собой. Господи, ну, Господи, ну, пусть его, раз он такой. Но это значит, что рот вишенкой всегда будет считать себя преданной, проданной… Несмотря ни на какие розы, которые Ларичева посыла им чуть не десять лет… Она верила, что ее бессловесное

обожание сохранит их. Не знала же она, что в пылу семейных скандалов именно она, Ларичева, являлась причиной и поводом.

Родной город змеился теплыми золотыми огнями, и вокруг Ларичевой летали зарницы старой любви. Она плакала. Она зря шла на жертвы там, в колхозе. Она была против, чтобы кино кончилось, чтобы кинщик заболел. И почему кончилось именно так?!

ВСЕГДА И БЕЗЗАВЕТНО

Потом Ларичева очнулась от воспоминаний, встала и, пошатывась, встала и пошла детей искать. Они оказались тут же, за кустами.

— Ой, мама оживела. Тебя живой водой побрызгали? — спросил сынок.

— Болит рука? — строго спросила дочка. — Тебе надо лежать, а ты?

— А я купаться.

И бухнулась в ледяную водичку, и дух вон! Но ничего, пробултыхала до середины и назад. Тело онемело, кровь зашумела. Руку немножко щиплет. Душа ничего не чувствует. Так и жить бы! Она нашла в мисочке под крышкой остывший шашлык, стала есть, улыбаясь, и смотреть на вечереющую реку. Озябла, накинула юбку и футболку. И как-то в ней все отдыхало, точно после болевого удара. Она радовалась тому, что живая, а все остальное было неважно.

— Ну, как ты, лапушка? — поинтересовался Забугин, обнимая Ларичеву за плечи.

— Хорошо. Лучше не бывает.

— А мы все заснули, — признался Забугин. Его откровенно русское лицо подчеркивали впалые щеки и бородка. — Я первый пошел, я на машине. А потом и все остальные. — И стал ее целовать в шею.

— Еще чего, — сказала Ларичева. — Неужели не протрезвел?

— Неужели не хочешь? А на вид ты страстная, нервная натура.

— Об этом ты спроси у мужа. А сейчас отстань.

— Жалко, — не обиделся Забугин. — А ты слышала о любви вчетвером?

— Мало ли что я слышала. Отстань.

— Жалко, — опять не обиделся Забугин. — Да я шучу, лапушка. Не надо так вспархивать, ну?

— Не буду вспархивать.

— Домой хочешь?

— Да пора бы. Но парочка еще спит.

— Какое спит. Посмотри на речку-то.

— Где?

— Вон, ближе к мосту. На середине.

И он опять ее погладил. А она подумала — нет, муж умеет лучше. Но в детали вдаваться не стала.

— Дети, поехали домой. Пора.

— Нет, не пора, не пора… Еще речка не нагрелась. А папу ты брать не будешь?

— Мам, ты езжай с дядей Забугиным, а мы с папой и тетей Забугиной будем весело жить. — Дочка стояла, натягивала брючки и хитро улыбалась.

— Давай. Только сначала и папу спросим, ладно?

— Мам, а почему тетя Забугина такая молодая? Потому что детей нет?

— Почти так. Нет детей, потому что слишком молодая.

Собирались суматошно, с хохотом и подначками. Выпили на посошок — там еще оставалось.

Забугин не стал, отдал Ларичевой, она не спорила. В последний момент обутый сынок умудрился в ляпу коровью влезть, пришлось бежать, замывать штанину и ботиночек. А в целом все прошло здорово. Стали перебирать дорогой всевозможные сюрпризы деревенского уикэнда, и оказалось, что, кроме ларичевского пореза, придраться не к чему. Стадо коров с пастухами и собаками по ним не прошло, другие машины с компаниями не нагрянули, дождь вдалеке от дома не полил, с детьми ничего страшного не случилось, и вдобавок ко всему картошку попололи, да окучили. Прямо как в песенке: “Помнишь, свадебные слуги — после радужной севрюги — апельсинами в вине — обносили — НЕ? А Довыдова с Хвостовым — в зал обеденный с восторгом — впрыгнувших на скакуне — выводили — НЕ?..” Ларичева знает песенку! Песенка по Вознесенскому…