Графиня Шатобриан

Лаубе Генрих

– О Боже! До какой жестокости могут дойти люди, имеющие власть…

– Ты забываешь, о ком ты говоришь!

– Графиня рано лишилась отца; мать и муж сурово обращались с ней; брат холоден к ней, а возлюбленный… – Химена не договорила своей мысли и заметила как бы про себя: «Вот покровительство и утешение, которое оказывают у нас одиноким женщинам!»

Герцог ушел и больше не напоминал дочери об отъезде. Если, с одной стороны, суеверный страх заставлял его желать удаления Химены, то с другой – упреки совести мешали ему сурово обойтись с ней. Он видел из ее ответов, что она сознавала свое печальное, неестественное положение, и потому не решился также намекнуть ей о злополучном бегстве, хотя узнал

ее в тот вечер у ворот башни.

Химена редко бывала в комнатах герцогини Маргариты, так как сюда ежедневно являлся король после заката солнца, сначала для переговоров об условиях мира, а потом с исключительной целью поужинать или сыграть партию в шахматы с Монморанси, Брионом или Бюде, так как в последнее время он большей частью не был расположен беседовать о чем бы то ни было. Но сдержанность Химены не принесла желаемых результатов; король всегда спрашивал о причине ее отсутствия и посылал просить «маленького Давида», как он называл ее, «прийти к Саулу со своей цитрой и рассеять его меланхолию пением и игрой!» Если эта просьба оставалась безуспешной, то король сам отправлялся в ту часть замка, где Химена жила рядом с графиней Шатобриан, или заставлял свою возлюбленную позвать к себе молодую девушку в комнату с балконом.

Хотя Франциска ничем не проявляла ревности, которую она могла, по всей справедливости, чувствовать к своей молодой подруге, и в действительности думала только о том, чтобы рассеять короля, но Химена не могла быть спокойной; она сознавала в душе, что относится к королю уже не с прежним безмятежным чувством, и употребляла все усилия, чтобы сблизить короля с его возлюбленной. Она уговорила Франциску опять приняться за пение с аккомпанементом арфы, которым они занимались некогда в замке Фуа. Но голос графини Шатобриан утратил прежнюю свежесть, и она не настолько владела им, чтобы избегнуть фальшивых нот. Король, обладавший самым тонким слухом, заметил это с первого же раза и с трудом удержался, чтобы не высказать свое нетерпение; во второй раз он со смехом зажал себе уши, а на третий попросил Франциску бросить навсегда неудачные попытки пения.

Этим был подан первый предлог к ссоре между обеими подругами. Хотя Химена старательно скрывала от себя и других то удовольствие, которое доставляло ей явное предпочтение короля, но, тем не менее, не могла подавить некоторых необдуманных проявлений удовлетворенного тщеславия и сознания своей силы после тех преувеличенных похвал, которые король расточал ее пению и игре. Франциска, которая никогда не относилась с особенной нежностью к Химене, наконец, потеряла терпение и почувствовала ревность, к величайшей радости Маро, который внимательно следил за нею. В один дождливый и мрачный ноябрьский вечер она прямо выразила свое неудовольствие королю по поводу его резкой выходки и, неожиданно встав с места, удалилась в свои комнаты.

Маро незаметно прокрался вслед за ней и нашел ее в слезах. Когда он спросил о причине ее огорчения, она ответила, что всего больше плачет о том, что поддалась своей обидчивости и этим оскорбила короля.

– Если бы на то была воля Божья, – ответил с нетерпением Маро, – то не мешало бы, чтобы вы почаще оскорбляли его! Тогда он, наверно, больше ценил бы вас, нежели это было до сих пор.

– Что с вами, Клеман? Неужели король мало испытал горя в последние месяцы, и вы хотите, чтобы те, которые его любят, дали ему новый повод к неудовольствию!

– Всякое противоречие полезно в подобном случае, потому что оживляет любовь, а постоянная уступчивость надоедает…

– Надоедает! Какие у вас странные понятия, Клеман! Что же это за сердце, которому может надоесть искренняя привязанность?

– Это сердце предприимчивого человека, который не выносит однообразия, или, другими словами, это сердце нашего короля.

Франциска

вопросительно взглянула на поэта своими большими печальными глазами и сказала после некоторого молчания:

– Мне кажется, Маро, что вы смешиваете волокитство с серьезной любовью.

– Ничуть не бывало! Самый идеальный человек нуждается в пище и питье; для самых нежных плодов настолько же необходим дождь, как и солнечное сияние. Ваше сердце не представляет собой нечто отдельное от других потребностей вашего человеческого я. Счастье возможно только при полном равновесии между умом, телом и сердцем. Докажите королю, что вы можете жить без него, и он тотчас же почувствует, что не может жить без вас.

– Значит, я должна поступать против моей натуры и склада моего характера?

– Несомненно! В этом и заключается то, что король Франциск называет истинным образованием. Мы должны властвовать над нашими склонностями. Если же мы будем только поступать согласно нашей природе, то, простите мою откровенность, это слишком легко, и так поступает всякий.

– Я не ожидала, Клеман, что вы такой поклонник хитрости!

– В данном случае я считаю ее необходимой. Если бы в вас было побольше хитрости, то вы были бы гораздо счастливее, нежели теперь со своей однообразной и неизменной любовью.

– Может быть, вы отчасти правы; я постараюсь показаться равнодушной.

– Но этого недостаточно! Равнодушие оскорбляет людей, а вы должны раздражать его и действовать на самолюбие. Сделайте вид, что вы поощряете ту склонность, которую чувствует к вам один молодой сеньор.

– Маро!

– Не приходите в такой священный ужас. Разве Брион не стоит того, чтобы на него обратили внимание! Сделайте опыт, и вы увидите, что король вовсе не считает его таким ничтожным. Не придавайте дурного значения моим словам. У меня одна цель: видеть вас счастливой. Кто знает, быть может вас ожидает еще более блестящая будущность. Брион хороший малый; я желаю ему счастья, но вовсе не хочу навеки связать вас с ним. Искусство жить заключается в том, чтобы различать важное от неважного, прочное от мимолетного. Я давно знаю короля и имею понятие о том, каким он был в детстве, из рассказов моего отца, который всю жизнь прожил при дворе. Таким образом, при первой вашей встрече с королем я увидел, что вы будете его единственной и истинной любовью. Подобным забавам, как игра на арфе и обмен нежными взглядами с молоденькой испанской герцогиней, я так же мало придаю значения, как темным тучам на утреннем небе; они не могут обратить день в ночь! Нашему королю всю жизнь нужна будет романическая игра в любовь, но она не затмит собой солнца и не будет проходит бесследно. На эти мелочи не стоит обращать внимания, хотя я слышал, что правительница посылает сюда Жана Кузена, чтобы он нарисовал портрет испанской герцогини, которая утешает короля в несчастье. Мы повесим этот портрет в вашей комнате в Лувре, который мы выстроим, как только король вернется во Францию, и когда-нибудь в пасмурный день, когда парижский дождь будет бить в наши окна вроде этого испанского дождя, мы скажем, глядя на портрет: «Какое счастье для короля, что он встретил в Альказаре это милое существо, которое развлекало его пением и игрой!» Я убежден, что это так и будет; но перейдем от этих мелочей к более важному вопросу…

Всего опаснее для нас, если друзья советуют нам, чтобы мы переменили образ жизни и отрешились от тех свойств, в которых заключается наше нравственное достоинство и сила. Франциска смутно чувствовала это, но была слишком расстроена, чтобы дать себе ясный отчет в словах поэта, тем более что, безусловно, верила в его дружбу и светскую мудрость. До сих пор она видела, что ее честная любовь, чуждая всяких расчетов, постоянно обращалась ей во вред, и у нее явилась надежда, что Маро выведет ее на настоящий путь.