Господство

Литтл Бентли

Внутри было темно. И тихо. В застоялом воздухе пахло чем-то тяжелым, кисло-сладким, чем-то, о чем ему не хотелось думать. Гостиная являла собой жалкое зрелище. Все лампы были разбиты, столы у стулья сломаны, диван перевернут, но тел нигде видно не было. Где же родители? Он осторожно пересек гостиную и повернул за угол в столовую.

Ничего.

Тихо ступая, он добрался до кухни. Холодильник был открыт, его содержимое было разбросано по полу – салат плавал в луже молока, тут же валялись каша из йогурта, растерзанные хот-доги и остатки спагетти. Он крепко сжал кулаки, чтобы не дрожали руки. В

общем-то пока все было не столько пугающим, сколько огорчительным. Он надеялся, что родители живы и, возможно, невредимы, но если это так, то ему лучше с ними не встречаться.

Он вышел из кухни в холл и чуть не споткнулся о… голову девушки-подростка.

Крик, непроизвольно вырвавшийся из его груди, был жутким, мучительным и таким сильным, что у него заболело горло. Не в силах остановиться, он продолжал кричать, пока наверху не отворилась дверь спальни и не появились вначале мать, а за ней и отец. Абсолютно голые, пьяные и измазанные засохшей кровью, они начали спускаться.

Оба широко и похотливо ему улыбались.

Молодой человек помчался вон из дома, натыкаясь на мебель, спотыкаясь об обломки. Спрыгнул с крыльца веранды и бросился что есть силы через двор. Пенелопа уже завела машину и открыла дверцу. Он прыгнул на сиденье рядом с ней, и они быстро отъехали. Он посмотрел в заднее стекло, но родителей не было видно.

Затем повернулся вперед. Сердце бешено колотилось, руки дрожали, лицо дергалось.

У самой Пенелопы лицо было каменным.

– Что случилось?

Он глубоко вздохнул.

– Мои родители.

– Живы или мертвы?

– Живы.

Пенелопа кивнула. Больше он не сказал ничего.

Они свернули налево, на следующую улицу, затем снова налево, пока не выехали на Монтичелло.

– Допустим, мы получим откуда-нибудь помощь, допустим, позовем полицию, или Национальную гвардию, или кого угодно, но что они смогут сделать? – спросил Кевин. – Как смогут остановить все это?

Пенелопа покачала головой.

– Не знаю.

– Может быть, вообще ничего нельзя сделать. Может быть, они…

– Черт возьми, мы с тобой всего лишь школьники, хотя и выпускники! Откуда нам знать, как справиться со всем этим? Это их работа. Они будут знать, что делать. Что-нибудь придумают.

– Я не… я только не хочу, чтобы что-то случилось с моими родителями, – с трудом выдавил Кевин.

– Я знаю, – мягко ответила Пенелопа.

– Да, они пьяные, и сумасшедшие, и все такое. Но я не хочу, чтобы полиция их убивала.

– Я понимаю тебя и то, что ты чувствуешь.

Конечно, она знала. Ей ли не знать. Она сама была точно в таком же положении. Да нет же, хуже. Много хуже. Ее матери – ее матери, – они не только вовлечены во все это, но и являются причиной всего этого кошмара. Если кого-то и надо убить, расстрелять, разбомбить, так это их.

Пенелопе должно быть гораздо тяжелее, чем ему.

– Извини, – сказал он.

Она попыталась улыбнуться.

– Тебе не за что извиняться.

Улица Монтичелло перешла в шоссе, и Пенелопа повела машину на юг. Шоссе оказалось в лучшем состоянии, чем улицы, груды мусора и осколков находились на большем расстоянии друг от друга, и она решила, что можно увеличить скорость до 60 миль в час.

Их никто не обогнал,

и ни единой машины не попалось навстречу. Кевин счел это ненормальным. Всего за одну ночь долина, казалось, опустела, нормальные люди покинули ее, остались только жертвы погромов и их насильники, а между ними метались он и Пенелопа.

Шоссе огибало небольшой холм; Пенелопа выехала из-за поворота и резко затормозила. Машину занесло, и, прежде чем остановиться, она несколько раз меняла направление. Шоссе перед ними было заблокировано – огромный завал, состоящий из нагроможденных друг на друга легковых машин, разбитых, опрокинутых грузовиков и… горящих тел.

Кевин, которого во время этих маневров бросило к лобовому стеклу, так и остался в этом положении, прилипнув к нему в немом ужасе. Тела, растерзанные во время безумств прошлой ночи, были расчленены: руки, ноги, головы, торсы. Горело пять костров, и вокруг них танцевали голые насильники, все с одинаково неподвижными взглядами на восторженных лицах.

Кто-то постучал в стекло Пенелопы, и она вскрикнула.

Кевин немедленно очнулся от ее крика. В окно смотрела пожилая женщина с измазанным кровью лицом, кажется, у нее было что-то поранено. Она по-идиотски засмеялась, а затем, глубоко вдохнув тяжелый, пахнущий тлением дым, произнесла:

– Ноуз хит! Контакт хай! [32]

– Поворачиваем! – тихо проговорил Кевин. – Надо убираться отсюда, пока остальные не заметили.

Пенелопа кивнула и дала задний ход. Когда они отъехали на несколько метров, старуха принялась вопить, показывая на них, и из ближайшего круга, от костра, где тлели отрезанные человеческие ноги, вырвались несколько голых погромщиков и пустились в погоню за машиной.

32

Сленг наркоманов. Ноуз хит – дым марихуаны, вдыхаемый через нос с горящего конца сигареты. Контакт хай – наркотическая эйфория при вдыхании дыма чужой сигареты с марихуаной.

Сердце Кевина бешено колотилось, он смотрел на преследующих их мужчин и женщин. Они бежали неестественно быстро – груди тряслись, возбужденные члены ударялись о ноги. Тупое выражение их лиц сменилось мрачной сосредоточенностью, и ему вдруг показалось, что их сейчас настигнут. Выволокут из машины, и разорвут на части, и каждую часть бросят в соответствующий костер, а пьяные погромщики будут танцевать вокруг.

Разворачиваясь, Пенелопа ударила по тормозам, вывернула руль, и они быстро помчались по шоссе в обратном направлении, оставив преследователей в темной дымке позади.

Кевин закашлялся. Дым от костров из человеческих тел проник в машину. Его тошнило. Он зажал ноздри, пытаясь дышать только ртом, но все время чувствовал в горле этот жуткий смрад и начал задыхаться.

Пенелопа потянулась и включила кондиционер.

– Боже мой, как это все ужасно, – сказала она.

Но Кевин заметил, что она чувствовала себя лучше, чем он, казалось, это зловоние на нее не действовало вовсе.

Он вобрал в себя прохладный отфильтрованный воздух, и тошнота прошла.

Машина замедлила ход, только когда они достигли того места, откуда выехали на шоссе.