"Господин мертвец"
Шрифт:
«Ты же видишь мои мысли яснее, чем собственную фуражку, - подумал Дирк. Точнее, подумал кто-то вместо него, и эта мысль тоненькой струйкой серого порохового дыма проскочила под другими его мыслями, более тяжелыми и основательными, - Неужели тебе доставляет удовольствие это слушать?»
Как и прежде, стоя перед мейстером, безраздельным властителем его тела и души, Дирк ощущал себя...
Раньше он часто пытался вспомнить, было ли ему известно в прошлой жизни подобное чувство. Не восторга, не почитания, не униженности, не страха, не почтения, не брезгливости и не благоговения – а всех этих ощущений в равной мере, смешанных в бурлящий, невозможно крепкий,
Он был… Дирк никогда не мог понять, каков мейстер на самом деле. Как простое зеркало не в силах отразить бесплотную душу, так ни единое слово из всех известных человеческих языков не могло в полной мере отразить суть тоттмейстера Бергера. Он мог показаться угрюмым, спокойным, раздражительным, миролюбивым, напряженным, нетерпеливым, флегматичным, саркастичным, болезненным, утомленным, напористым, бессильным, скучающим… И все это в один единственный миг. А в следующий миг смотрящему делалось совершенно ясно, что ничего этого нет и в помине, а есть что-то другое, непонятное, непривычное и не вполне человеческое. И единственное, что делается совершенно ясно в такой миг – то, что с этим лучше не соприкасаться.
Дирку же выбирать не приходилось. Этому человеку он принадлежал безраздельно, душой, телом, мыслями и потрохами.
– У меня не было возможности оценить профессиональные качества оберста, мейстер, - сказал он сдержанно, - Но он произвел впечатление вполне серьезного человека и грамотного офицера. Осторожный. Пытается производить репутацию несдержанного и прямолинейного командира, этакого рубаки, но он гораздо умнее, чем хочет казаться. С Чумным Легионом прежде дела не имел и не особо представляет, чего от него ждать. Боится и презирает в равной мере. Наверно, это все.
– Как обстановка в его штабе?
– Паники я не заметил. Хотя некоторые ее признаки появились в связи с моим приходом.
– Значит, вы их напугали, унтер?
– Напугал. Они даже не представляли, что им могут прислать мертвецов.
Коротким щелчком тоттмейстер Бергер выключил лампу, алое сияние пропало, и лицо магильера сделалось вполне человеческого, привычного, цвета. Может, бледнее некоторых, но не настолько, как у подчиненных ему мертвецов. Обычное лицо уставшего человека, разменявшего пятый десяток лет, но еще не поддавшегося влиянию возраста в полной мере. Немного набрякшие веки, опустившиеся углы губ, седина. Если человеческое лицо можно уподобить полевым укреплениям, тоттмейстер Бергер держал оборону надежно и основательно, его порядком потрепанные артиллерией блиндажи оставались неприступны и не собирались выбрасывать белый флаг. Такие люди стареют медленно, неохотно.
– Значит, господин оберст перепугался? Перепугался мертвецов? – тоттмейстер Бергер улыбнулся. Улыбка получилась насмешливой, с кислинкой, - Они бы предпочли, чтоб ставка прислала им фойрмейстеров его императорского лейб-гвардейского полка? Фойрмейстеры куда приятней в работе, знаете ли. Выстроились шеренгой, махнули рукой как в сказке – и все французы в мгновение ока обратились пеплом… Смешные люди. Не боятся убивать, но боятся мертвецов. Как будто сами рано или поздно не умрут. Впрочем, без нашей помощи это случится довольно скоро. Так совещание сегодня?
– В пять пополудни. В их штабе.
Тоттмейстер Бергер достал брегет – серебряный корпус с монограммой, скромный кожаный ремешок – щелкнул
– Скоро, - сказал он, - И мое присутствие там определенно необходимо. Унтер-офицер Корф, я извещу лейтенанта Зейделя, а вы подыщите подходящий конвой для моей группы из своего взвода. Мертвецов пять. Пожалуй, не стоит брать туда кемпферов, иначе штабисты точно рехнутся… Кстати, вы тоже пойдете с нами.
Это было неожиданно. Тоттмейстер Бергер часто созывал своих командиров взводов, когда собирал совещание роты. Иногда это было необходимо – Хаас, будучи лейтенантом, ничего не смыслил в тактике, Зейдель же никогда не командовал штурмовыми отрядами и, презирая мертвецов, слабо разбирался в реалиях подобного боя. Унтер-офицерам «сердец», «листьев», «желудей» и «бубенцов» не раз приходилось встречаться с тоттмейстером за тактическими картами. Но совещание в штабе полка незнакомой части… Дирк задумался. Это было что-то новое.
– Предупредить унтер-офицеров Крейцера и Ланга? – спросил он.
– Нет. Унтер Йонер, к вам это тоже не относится. С нами пойдете только вы, унтер Корф.
– Но мейстер… - Дирк запнулся, не поспевая за его мыслью, - Разве это… Я хочу сказать, так ли необходимо мое участие?
– Да, унтер. Нет, вам не потребуется ничего говорить. Будете молчать и слушать других.
Дирк осторожно взглянул на мейстера, пытаясь понять, не шутит ли тот. Но по лицу тоттмейстера сказать об этом было невозможно. Поди пойми, когда магильер шутит…
Тоттмейстер Бергер с улыбкой наблюдал за замешательством Дирка, не спеша подсказывать ему ответ. А ответ, несомненно, был где-то рядом.
Серые глаза тоттмейстера Бергера смотрели на «Висельников» внимательно, и в этот момент казались еще более нечеловеческими, чем обычно. В них не крылось ничего страшного. В радужке не полыхал адский огонь, зрачки не светились алым. Словом, не было ничего из того, что приписывает тоттмейстерскому взгляду молва. Просто серые глаза, терпеливо ждущие ответа, подсвеченные, как алым отсветом абажура, легким огоньком насмешки.
Лицо тоттмейстера Бергера можно было назвать приятным. Оно не было красивым, как у тех офицеров, чьи литые профили печатают в газетах, в кинохронике подобные лица тоже редко мелькали. Это было потертое и по-своему открытое лицо старого служаки, и это странным образом располагало к нему. Лицо немолодого и многое повидавшего хауптмана, в котором нет ничего лишнего. Неглубокие морщины, залегшие у глаз. Коротко подстриженные под уставную прическу волосы, переливающиеся мягким серебром частой седины. Аккуратные усы с приподнятыми на старомодный манер кончиками. Запах хорошего одеколона и кофе.
Словом, ничего выдающегося.
В людях с таким лицом нет ничего примечательного. Подобные черты имеют тысячи имперских офицеров. Они служат в армии, верно отдавая долг своему императору, но обычно они недостаточно гибки, чтобы подняться выше хауптмана, и недостаточно упорны, чтобы проложить дорогу там, где она необходима. Их извечная прусская основательность – основательность хорошо сложенного дома – делает их устойчивыми и надежными армейскими шестеренками, но не более того.
К шестидесяти годам такие люди выходят на пенсию, оставляя на память о службе парадную саблю с дарственной надписью и вензелем царствующей особы. Небольшое хозяйство, достаточно нехлопотное, но позволяющее все еще чувствовать себя нужным, обильные домашние обеды, кружка пива в ближайшем трактире, с такими же стариками, мелкие городские пересуды и чашка крепкого кофе после ужина с дешевой сигарой.