Горящие огни
Шрифт:
– На здоровье, Алтенька! Бог даст, до следующего четверга! Доброго пути! Будь здорова, Башенька! Всего хорошего!
Последнее пожелание они выкрикивают особенно громко, а затем живо, как по команде, накрываются платками.
Наружная дверь распахивается словно сама собой. На миг мы застываем на пороге. Холодина!
С черного неба падает снег. Все блестит: звезды, снежинки.
Что это день или ночь? Перед глазами белая стужа.
Наш кучер с лошадью успели вырасти с большую снежную гору. Может, замерзли? Но нет,
Заждавшаяся лошадь ржет.
– Счастливого пути!
– слышится из банного заведения.
Сани трогаются. Кучер стегает худую конягу.
Назад через прихожую мама бежит еще быстрее, чем когда мы уезжали, бросает сверток с бельем. Ее подстегивает запах дома, магазина.
– Бог весть, что тут без меня творится!
С виноватым видом она ополаскивает раскрасневшееся лицо - и скорее за прилавок, занять свое место.
Баня, тепло - как жаль, что все так быстро кончилось!
ШАБАТ
Пятница - день особый, с самого утра. К завтраку на широком подоконнике выставлены, кроме обычных лепешек, пирожки, печенье и пирамида цибульников.
Горячего в пятницу не готовят. Вместо этого каждому в руку цибульник большой, похожий на разинутое печное жерло с раскаленными углями, щедро начиненный жареным луком пирожок. Не перекидывая ладошки на ладошку, не удержишь - обожжешься.
Откусишь - и больше не лезет. Тесто застревает в горле, пока не запьешь молоком.
Ничего-ничего, доедай!
– заставляет меня Саша. До вечера проголодаешься...
И канун субботы в доме весь день кипит работа. С самого утра начинают рубить лук. На кухне будто машина крутится. Гудит плита. Хая работает как заведенная. Лепит плетеные халы, ощипывает цыплят.
Мелкий пух оседает на ее переднике, облаком вьется вокруг головы, будто вспархивают из-под рук птенчики. И снова она шинкует в миске целую горку чищеного лука пока не превращает его в кашицу. Из глаз катятся слезы. И все в доме, кажется, пропахли луком. Кухонные запахи, один резче другого, накатывают волнами.
На дне таза бьется здоровенная рыбина. Раздувает жабры и с трудом втягивает капли воды. Из последних сил хлопает хвостом. Наконец, расплескав всю воду и судорожно дернувшись, стихает с открытым ртом. Взгляд притягивают острые плавники.
Кажется, тут не одна рыба, а множество - целый невод опростали на пол, - и все норовят ухватить и укусить нас за ноги.
Кухарка подступает к распростертой рыбе, как палач. Блестят мокрые чешуйки. Хая берет рыбину за скользкий хвост. Шмякает на влажную доску. Вспарывает ножом толстое брюхо.
Выползают сгустки крови. Рыбина мигом сдувается. Хая безжалостно рассекает ее на куски. Сдирает шкуру и снимает с костей мякоть. А потом рыба заново наполняется рубленым луком и размоченным хлебом. Нафаршированные и сбрызнутые водой куски выглядят почти как живая плоть. Чуть
Никто не сидит на месте. Братья с ребе торопятся в баню. Саша носится по столовой, роется в посудных шкафах, шпыняет замешкавшегося братишку.
– Хватит наливаться чаем! Мне надо начистить самовар. Ты что, забыл наступает Шабат!
– Ну и что? Стакан чаю выпить не дает! Новый пророк объявился!
Саша служит в доме столько лет, что приучилась строго соблюдать правила кошерности и к Шабату относится с таким же благоговением, как к своему воскресенью.
Ни слова не говоря, она поворачивается спиной к братишке, хватает длинный поднос с самоваром и подставленной под кран миской, вырывает из рук мальчика сахарницу и ложку. Нагруженная, как осел, тащит все это на кухню чистить и драить до блеска.
Навстречу ей, тяжело переступая грузными ногами, топает Хая. Обеими руками она держит огромную доску, как будто отодрала кусок пола! На посыпанной мукой поверхности красуются две или три золотистые халы. Рядом разложены хлебцы попроще с поджаристыми змейками вдоль верхней корочки.
На самом краю доски еле держится маленькая халочка, сплетенная специально для меня из остатков теста. Все только что из печки, лоснится румяными, как раскрасневшиеся на солнце щечки, боками.
Кухарка оглядывает их с гордостью. Жаль из рук выпускать.
– Слава Богу, хлеб удался!
Она так и сияет улыбкой.
Хая осторожно стряхивает хлебцы на застеленный полотенцем подоконник, сверху накрывает их другим полотенцем, будто бережет от дурного глаза.
Они пышут жаром, упревают и понемногу остывают.
Откуда ни возьмись появляется папа. Садится за стол, достает из кармана перочинный ножик - ножик у папы? вот это да!
– и разворачивает кусок шелковистой бумаги.
Положив руки на стол, он принимается стричь ногти. Срезает медленно, аккуратными полумесяцами. Слышно, как обрезки падают на бумагу, папа заворачивает их и, бормоча молитву, бросает в печку. Потом, постояв минутку и поглядев, как горит маленький сверток, снова уходит в магазин.
В кухонную дверь просовывается еврейка-нищенка.
– Подай хлебушка, Хая!
Она одета в лохмотья. Один драный платок на голове, другой на плечах. Личико все в морщинах, как юбка в сборку. Из-под закрывающего низкий лоб платка выбиваются пыльно-серые патлы. И только глаза блестят сквозь это серое облако, точно догорающие угли под слоем пепла.
Нищенка топчется на пороге, заслоняет свет. Она знает, что опоздала, боится кухарки и тихонько вздыхает.
– О! Проснулась! Еще одну Бог послал! Да разве на всех напасешься? И что это сегодня стряслось? Новолуние, что ли? Со всего города попрошайки сбегаются!