Горячее сердце
Шрифт:
Три дня гуляли.
А опосля понял: с матросиком нам не по дороге. Как он ни уговаривал, вернулся я к своему прапорщику, в казармы, значитца, где нас до штурма разместили. Через всю гражданскую с ним протопал! Прапорщик-то мой комдивом стал! Ох, и уважали мы его!
— А если мы вас привезем в Ленинград, поводим вокруг Зимнего дворца, дом не узнаете, в котором жил господин… тот самый, которому продали бриллиант? — спрашивает старший чекист.
— Попробую… — Косухин заполошился: — Мне собираться?
— Собирайтесь, — вздохнул старший чекист.
— Я… я… счас! — радостно крикнул
Поводили Косухина по Ленинграду. Город ему очень нравился. Но не узнал он дома, где господин жил, бриллиант купивший.
Догадались ему показать фотографии всех ювелиров дореволюционного Питера.
Перебирал их, перебирал Косухин, до последней дошел. И тут цокнул языком: «Энтот! Голову на отсечение! Энтот!»
Это была фотография Залевского, поляка по национальности. До революции имел ювелирный магазин на Лиговке. В войну поставлял армии часы и компасы. Разъезжал по Франции, Англии, Швейцарии.
Сразу же после Октябрьской революции из Петрограда уехал. Куда? Неизвестно. Возможно, за границу сбежал. Богач. Мог иметь капитал в западноевропейских банках.
Стали искать всех, кто служил у Залевского. Нашли его дворника.
Квадратноплечий детина с мясистым носом и упрятанным в пышные усы и бороду тонкогубым ртом, хмурый и малоразговорчивый, словно выдавливал из себя ответы на вопросы чекистов. Казалось, что ему мешали усы и борода.
— Кого из челяди барина встречал после Октября?.. Приказчика… Так он в бандиты… подался… Погиб… Пристрелили его в двадцатом… А еще?.. Жива-здорова… неподалеку у горного инженера служит — наставница… сына Залевского.
Наставница — дамочка еще в соку, изящная, видно, что цену себе знает, встретила вначале чекистов с улыбкой, даже по-французски что-то прощебетала, приглашая войти. Но сразу же помрачнела, когда узнала, зачем они пришли.
— А… вы этого бабника ищете? — злоба послышалась в ее словах.
Наставница оказалась его любовницей. Брошенной да еще ограбленной в последнюю ночь перед побегом Залевским. Он тайком забрал у нее все золотые безделушки, которые ранее подарил, когда добивался ее благосклонности. Проснулась она, а Залевского и драгоценностей нет!
О Залевском она знала многое.
Чекистов заинтересовало, что у Залевского ежедневно бывали иностранцы-дипломаты, торговцы, с черного хода приходили к нему ранним утром типы уголовного вида.
Поведала дамочка и об увлечении Залевского: страсть как любил он возиться с часами. Разбирал их, чинил, оживлял самые старинные, диковинные, с движущимися фигурками. Коллекция часов у него была поистине музейная.
— Не был бы ювелиром, торговцем, наверное, часовщиком бы стал, — хохотнула оскорбленная любовница Залевского.
Но самое главное, проговорилась она, что новый ее хозяин, бывший офицер, ныне совслужащий, горный инженер, был в командировке на Урале и в Перми на вокзале столкнулся с Залевским. Бросился к нему с объятиями. Но тот холодно отстранился:
— Вы ошиблись: В Питере никогда не живал! — и скрылся в толпе.
Но сходство с Залевским поразительное. Правда, у Залевского бородавка была на правой щеке. А старый знакомец ее не разглядел.
— В общем, Иосиф
Добош взял папку, хотел уже уйти, но Ногин удержал его:
— Обрати особое внимание на увлечение Залевского женщинами и часами… А в помощь тебе пришлют того самого Косухина. Виноватым себя считает, что матросику позволил колупнуть «камешок» из короны. Готов сделать все, чтобы исправить давнюю свою ошибку… Пусть побродит по Перми, потолкается по вокзалу, по базару, заглянет в магазины, в частные лавочки, в рестораны… Словом, действуй!
И Добош начал действовать.
Неожиданно ему повезло в первые же дни.
После знакомства с сотрудниками он давал им поручения:
— Прошу вас срочно составить список всех ювелиров города. Выделите тех, кто приехал в Пермь после Октябрьской революции. Поинтересуйтесь: нет ли в поведении каждого чего-либо странного, подозрительного…
Добош на минуту замолк, вспомнив, как к Залевскому, по словам его бывшей любовницы, часто приходили иностранцы, и добавил:
— Обратите внимание, не встречаются ли они с иностранцами? Нет ли у них переписки с заграницей?
И тут молодой рыжеватый сотрудник, с лицом, изъеденным оспой, в потертой кожанке времен гражданской войны, перешедшей к нему, видимо, от отца или старшего брата, привстал со стула:
— Разрешите, товарищ Добош?
— Да, пожалуйста.
— Вы спросили про иностранцев. Не так давно у нас побывали два француза, представители Красного Креста. Очень интересовались золотом и драгоценностями. Посетили двух ювелиров. Сведения о них принесу вам после совещания. Мы покопались в их биографиях. Ничего подозрительного нет. А вот зачем французы в мастерскую часовщика Василевского заходили — непонятно. Василевский живет с женой и сыном. И еще в доме — горничная. Часовщик он фирменный, к нему в мастерскую ходят многие, но сам нелюдим, редко отлучается из дома. Хотя установили, что у него есть засекреченная любовница, девица лет двадцати пяти, кассир кинотеатра. Но бывает он у нее — два раза в месяц. Не чаще. А сын Василевского — шалопут. По ресторанам шляется, с девицами легкого поведения водится, где-то деньги берет. Небось у папаши ворует. Раза два царскими золотыми расплачивался. А они на черном рынке — дорогущие! Официанты — рады стараться. Берут. Через этого шалопута попробуем выяснить, зачем приходили французы к часовщику.
— Обязательно выясните, — Добоша словно зазнобило, у него невольно вертелось: «Залевский — Василевский, Залевский — Василевский! Часовщик — ювелир. Ювелир — часовщик». А ведь Залевский увлекался часами, мог превратиться и в часовщика, чтобы отсидеться. Добош, еще не веря в удачу, достал фотографию Залевского: — Но нам надо найти прежде всего вот этого человека, петроградского ювелира, купившего, как я говорил, бриллиант из царской короны. Мы должны размножить эту фотографию… — И Добош подал ее рыжеватому чекисту.