Горячее сердце. Повести
Шрифт:
— Как в сказке, — вздохнул он.
Луна белила подбоченившиеся у дороги тополя, торила свои нехоженые дороги.
Вдруг Дмитрий бросил руку на кобуру маузера и зло выругался. Он схватил Веру и Андрея за руки, стремительно оттащил в сторону от дороги, за тополя, приказал лечь. Вера ничего не понимала: зачем, что случилось?
До нее донесся глухо, словно через ватное одеяло, сбивчивый лошадиный топот. Он становился все явственнее. И вот на бугор вымахнули всадники. Черные силуэты приближались.
«За нами погоня», — обдала Веру холодом догадка.
И вдруг сорвалось сердце. Вера услышала лязг затвора. Санюк достал патрон. Гибель была шагах в двадцати от них. Вере показалось, что черные силуэты всадников замерли, прислушиваясь. Вот-вот повернут к нам и тогда...
Басалаев скрипнул зубами, притиснул Андрея к земле.
— Тш-ш, молокосос, — прошептал он придушенно.
Но бандиты не остановились. Проскакали мимо, слившись с сумраком.
— Воны пойихалы иншим шляхом, — донесся издали голос.
Смерть, дохнув холодом, проскакала рядом, пока не задев их.
Не разбирая дороги, через кусты, через овраг бросились они напрямик к шахтерскому поселку. Останавливались, чтобы прислушаться, нет ли погони.
Санюк раза три упал, ободрав ладони. Он еле шел, но молчал, чувствуя вину. Вера думала, что Басалаев отругает Андрея, но он, покосившись на Веру, взял у Санюка винтовку и повесил ее себе на плечо, потом схватил Андрюшу за руку и так тянул до самого поселка.
Серебровский сбил нервным пальцем пепел на полу шинели, стряхнул его зло и затянулся. Через сизую табачную дымку сухо сказал, что Вера должна остаться в бараках, при больных. Она замерла, обиженная. «Все пойдут в бой, а я останусь? Нет!»
— Почему вы меня щадите, Валерий Андреевич? Я пойду со всеми. Я не хочу здесь отсиживаться.
Серебровский щипал отпущенные в дороге усы, хмурил высокий белый лоб.
— А если я вам прикажу остаться?
Вера недружелюбно взглянула на желтый барак, тосковавший в степи, упрямо свела к переносью гибкие брови.
— Если вы прикажете, я пойду к комиссару...
— Хорошо, не будем устраивать диспуты. Собирайтесь. Вы не цените молодости, Вера Васильевна, вы...
Не дослушав Серебровского, она побежала в свой вагон. Ей не нужна была доброта этого человека, она возмущала Веру.
К вечеру вместе с сестрами милосердия Вера бодро шагала за медицинским фургоном, который везла корноухая каряя лошадка.
От Матвеева Кургана, где был первый бой, первая перевязка раненых, до рыбацкой деревеньки Мержановки, рассыпавшей ветхие хатенки по крутому азовскому берегу, шли почти без сна, оставив далеко позади обозы. После разгрома под Матвеевым Курганом казацкие полки генерала Орлова рассеялись. Жидкие заслоны калединцев уходили, не принимая боя.
Надо было бы двигаться быстрее, пока враг не опомнился, не получил подкрепления. Но двигаться быстрее было нельзя. Изнуренные, голодные команды беспощадно изреживал тиф. Осунувшаяся, с обветренным лицом, Вера каждый день помогала отправлять
Она привыкла к кочевой бездомной жизни, привыкла к сквознякам плетеных стодолов, ко сну вповалку, громыханию пушек и осиному пению пуль. С натертыми санитарной сумкой плечами, с опаленным морозом лицом, с разбитыми в кровь руками пришло спокойствие. Пришло мудрое терпение, которое нужно было иметь, чтобы чуть свет вскакивать на ноги, под пулями перевязывать раненых, шатаясь от усталости, ухаживать за больными, долбить лопатой чугунную землю для окопа.
В Мержановке отряду дали день на отдых. Но в утренний час, когда был особенно сладок сон, ударил в перепонки злой голос Серебровского:
— Казаки!
Вера пришла в себя уже за деревней на лысом холме, где расположились пулеметчики.
На горизонте копилась грозовой тучей конница. Почти так же наползала кавалерийская лава под Пулковом... Вера подумала, что к этому, наверное, никогда не привыкнуть. Всегда будет перехватывать дыхание, бить озноб. И тут же рассердилась на себя: «Оправдывать страх нельзя!» Она повернула барабан револьвера, хотя знала, что все семь свинцовых горошин на месте. Ведь она не стреляла. Заглянула в сумку, хотя знала, что и там все на месте.
Тяжкий гул копыт гнул к земле. Но она привстала. Встретила колючим взглядом взгляд Басалаева, нарочито замедленным движением поправила платок. Нет, ей не страшно!
Дмитрий, опершись руками о колени, стоял, меряя прищуренными глазами расстояние. Прилип к губе забытый окурок.
— В ноги, в ноги метьтесь, — кричал он пулеметчикам, вцепившимся в рукоятки «максимов».
Конница, затопляя ближний курган, рвалась вперед, разливаясь все шире. Ужо слышался разбойный посвист, дикий звериный визг. Было выше сил сдерживать желание стрелять. Вера выхватила револьвер...
Тонкий, напряженный голос Дмитрия Басалаева порвал сосущее душу ожидание:
— По золотопогонника-ам пли!
Рванули воздух пулеметы, расколол его винтовочный залп. Некоторое время лава еще летела, но вот через голову, словно балуясь, перевернулась гнедая лошадь, подмяв седока. Степь задымилась черной пылью. Из нее вырывались кони со сбитыми седлами, люди. Чувствуя, как тает ледяной ком в груди, Вера привстала на колени. Конница повернула обратно. Вера стиснула горячую грязную руку Санюка: молодец, Андрюша! Улыбнулась Басалаеву.
Но справа за рыжими папахами холмов все еще щелкали выстрелы.
Там бой не ослабевал.
К полудню пришлось отходить к Мержановке.
На околице деревни Веру догнала бровастая санитарка, отвела за руку к плетню.
— Чего делается! Фею-то Аксенову взяли в плен.
«Фею... в плен?..» — не поняла Вера. Схватила санитарку за плечо.
— Это неправда! Ты путаешь! Ты...
— Да что я, врать буду?
Вера задохнулась, рванула застежки на пальто. Душил горло воротник. Санитарка, дрогнув бровями, всхлипнула.