Горячее сердце. Повести
Шрифт:
Вера подняла взгляд высоко-высоко, на самые верхушки тополей, которые все больше и больше расплывались, двоясь.
— Может, отобьют еще, — услышала далекий голос санитарки.
«Нет, не отбить... Калединцы не пощадят, не оставят в живых...»
Не верилось. Фея, тонкая, озорная Фея Аксенова, с которой еще утром рядом спала она, была в плену!..
В деревне, на площади, радостно кричали красногвардейцы, подбрасывая в воздух седоусого бравого старика, который, взлетая вверх, поддерживал рукой
В этот горький для Веры день в Мержановку приехали из Таганрога революционные рабочие Русско-Балтийского завода. Они выгнали из своего города юнкеров.
Вера слушала речи гостей и своих товарищей, хлопала в ладоши, но все время чувствовала рядом с собой незримый, скорбный образ Феи Аксеновой. Она там. Ее ведут на допрос. Вот она стоит у стены. Вот...
«Нет, так нельзя». Она оборвала эти мысли. Выбралась из толпы, заторопилась в лазарет, в перевязочную. Когда работаешь, легче...
Около белого домика с синими наличниками, где помещался лазарет, навалившись на плетень, стоял человек. Могучие плечи вздрагивали, словно от смеха. Это был Аксенов.
Вера бросилась к нему, дотронулась до плеча.
— Товарищ Аксенов, товарищ...
Он был глух. Он ничего не слышал. Все утешения были бы напрасны.
Входя в перевязочную, она сняла сумку. Куда-то повесила ее, сняла и положила пальто. «Фея там, а Аксенов здесь... А я стою и ничего не могу сделать...» Подняла на Серебровского смятенный взгляд.
— Там Аксенов...
Хирург нахмурил брови, сердито бросил операционной сестре:
— Ножницы! Живо! Что вы возитесь?
Ему, наверное, безразлично. Он не знал так Фею, он был хирург! Хирург должен быть спокойным.
Вера схватила ножницы, хотела подать, но вдруг уронила их на пол. Тяжело нагнулась. «Серебровский прав. Надо сдерживать себя. Надо».
— Идите к больным, Зубарева, — услышала она его сухой голос и пошла.
Весь вечер она пробыла у тифозных больных в глинобитном низком сарае. Они бредили, просили опаленными губами пить. Но пить было нечего. Последний раз санитар зачерпнул со дна колодца бурый кисель.
Скосил тиф и Андрюшу Санюка. Он особенно часто просил воды. В обезумевших глазах стояли отчаяние и мольба. Вера готова была идти за водой сама. Но куда? Ни в одном колодце не было воды. Гладила спутанные каракулевые вихры на голове паренька, уговаривала:
— Чем меньше пить будешь, тем быстрее выздоровеешь... Тем быстрее...
Но он шевелил сухими губами, жалобно просил:
— Пить, пи-ить...
Вера схватила разбухшую бадейку и пошла к берегу. Ей вспомнилось: «Где-то за голым вишневым садиком был пруд. Кажется, пруд...»
Под каблуком, как сухарь, ломалась наледь. Вера остановилась. Тревожная чернота. Непроглядное небо прижалось к земле. Рвет с головы
Около самого пруда чуть не натолкнулась на человека. Он стоял сутулый, неподвижный. «Аксенов», — узнала Вера, взяла его за рукав шинели.
— В хату идите, замерзнете. Идите.
Аксенов круто повернулся, приблизил к ней свое лицо... Торопясь, забормотал бредовые слова:
— Я к ней, к ней, к Фее пойду, она там...
Боясь за него, Вера сказала, стараясь, чтобы голос звучал убедительнее:
— Туда нельзя. Ее там нет.
— Нет? — спросил он. — Там она, там! Слышите, плачет? Вон, вон опять, — и поднял палец.
Вера прислушалась. Над кручей бились в корчах кусты. В них одичало завывал и постанывал ветер.
— Это ветер, товарищ Аксенов, ветер.
— Нет, не ветер. А вы идите, Вера Васильевна, вас Андрюша Санюк ждет. Идите.
Вера пробила дном бадейки неподатливый лед, но зачерпнуть воды не смогла. Онемевшими руками долго ломала лед и складывала обломки в бадейку.
Потом вернулась к Аксенову. Его нельзя было оставлять одного, никак нельзя. Настойчиво взяла за руку и безвольного, надломленного, повела в стодол.
Он присел на скамейку, уткнув лицо в ладони. «Может быть, успокоится немного, может быть, уснет?» — с надеждой подумала Вера.
Больные по-прежнему просили пить. Она ходила от одного к другому, поила, поднося к губам щербатый носик чайника. В голове крутились скомканные, оборванные мысли, вставали образы близких людей: Фея, мать, Сергей...
Вдруг ее позвал к себе Санюк. Его глаза смотрели чисто и осмысленно, по губам скользнула робкая улыбка.
— Если что, Вера Васильевна, вы напишите... Мамка у меня есть. На Выборгской живет. Ребята наши скажут, где. Так и так, мол. Пускай не больно ревет. Еще братики есть. А вы без меня тут, — и скосил глаза на свою винтовку с пеньковой веревкой вместо ремня.
Вера осторожно поправила изголовье...
— Ну что ты, Андрюша. Ты выздоровеешь. Еще встретимся в Петрограде.
Санюк забегал пальцами по краю топчана.
— Нет, я на всякий случай. Мало ли. А то я вовсе неграмотный. Помните, на руднике как высказался? — и закрыл глаза. До сих пор переживал этот веснушчатый застенчивый паренек свою первую незадачливую речь.
Вере захотелось сказать что-то бодрящее, сильное, чтобы ему стало лучше от этого, веселее и легче.
— Теперь все в твоих руках, Андрюша. Добьем Каледина, вернемся в Питер, учиться будешь. Сначала в школу пойдешь, а потом, глядишь, инженером станешь. Как? Станешь? — спросила она.