Горячее сердце. Повести
Шрифт:
— С победой тебя, Фея! — и поцеловала.
Фея чмокнула ее в щеку.
— Меня бы так-то! — подмигнул молодой быстроглазый солдат.
Фея подскочила к нему и, схватив за голову, поцеловала в заросшие щетиной губы. Солдат крякнул.
— Ну и заноза!
— Ай да Фея! — залилась смехом Вера.
— Я отчаянная, — сверкнула та глазами.
Вере вдруг захотелось так же, не сдерживая радости, тут же, у царских гобеленов, кричать, пожимать руки и целовать этих людей.
На площади строились красногвардейцы.
Они пристроились к неизвестному отряду, вплели свои голоса в могучую песню. Шли по выстланным газетами и листовками белым улицам, хмельные от восторга.
Это было так громадно, так широко. Теперь весь мир представлялся ей залитым светом и счастьем, хотя серое небо сеяло нудную дождяную пыль.
В слепом коридорчике хозяйка шепталась с соседской служанкой.
— Неужели уезжать собираются?
— Серебро уже все сложили.
— И мне убрать надо. Такое начинается...
Вера улыбнулась. Начиналось самое радостное!
А потом под тревожные заводские гудки они шли в Пулково.
Недалеко от Петрограда удалось сесть в машину. И тут Вера неожиданно почувствовала знобящий холод. На петроградскую мостовую спрыгнула, не в силах унять дрожь. Звучно стуча каблуками по схваченной льдом улице, думала с радостью, что кончились наконец слившиеся воедино дни и ночи постоянного движения, тревог. Теперь надо спать, спать...
Петроград был черный, утомленный. Около костров по-извозчичьи хлопали рукавицами красногвардейские патрули.
С Пулковских высот, где были разгромлены защитники Керенского, отряд возвращался пешком.
Болеть было некогда. Вера выходила из дома, держась за стенку. Ступала медленно, осторожно. Каждый шаг тупой болью отдавался в голове. «Лежать нельзя: обязательно заболею», — объясняла себе.
Когда начинала кружиться голова, Вера прислонялась к садовой решетке или к стене и старалась смотреть вверх. Так было лучше.
Небо роняло на землю мягкие клочья снега, начиналась выдубленная морозом первая советская зима.
Она зашла в больницу, потом в институт. Разговаривала с врачами, сестрами милосердия. Надо было набрать медиков для красногвардейского отряда, отправляющегося на борьбу с Калединым. Но врачи смотрели на нее холодно, сестры милосердия поджимали презрительно губы. Студентки-медички пугались.
«Эх, где Зара, где Рида, где все наши?» — думала Вера.
Первой записалась Фея Аксенова. Как всегда, в упор взглянула на Веру.
— А ты поедешь?
— Да.
Вера это решила окончательно. Иначе как бы могла она агитировать людей за то, чтобы они ехали на фронт?
Председатель райкома набросал на
— Не ручаюсь за успех. Но человек он честный.
Зажав в потной горячей ладони бумажку, Вера побрела, сгибаясь под режущим ветром. На Кронверкском посчастливилось сесть в громыхающий темный трамвай. Окна были заколочены грязной фанерой, через пулевые отверстия пробивались острые лучи света, кололи полумрак. Каждый удар площадки отдавался в голове. «Хоть бы этот Серебровский согласился. Без хирурга нельзя, нельзя!» — думала она.
Долго щелкал замок, скрежетали крючки. Вера, прислонившись плечом к косяку, ждала.
Зарокотала цепочка. Через скупую щель подозрительно посмотрели на нее два внимательных женских глаза.
— Зачем вам нужен Валерий Андреевич?
— Я из института. По очень важному делу.
Дверь расчетливо приоткрылась и пропустила ее в квартиру.
Нечесаный человек с клочковатой бородкой стоял на коленях около опаленной ржавчиной печурки и, довольно улыбаясь, разминал в фарфоровой с золоченым ободком тарелке глину. На плечи у него был накинут клетчатый плед. Это и был Серебровский.
Подняв недоуменный взгляд на Веру, он встал, не зная, куда деть измазанные руки. Кашлянул и желчно сказал:
— Вот приобщился к труду...
Не встретив ответной улыбки, пожал тонкими язвительными губами.
— С чем вы ко мне?
Вера прислонилась к косяку. Перевела дыхание.
— На юг отправляется отряд красногвардейцев. Очень нужны медики. Донбасс, Ростов может отобрать Каледин. Петрограду тогда умирать от голода и холода. Без хлеба и угля, — сказала она прерывисто.
Серебровский остро взглянул на нее.
— Уголь? Он мне не нужен, барышня. Прекрасно горят вот в этом умнейшем сооружении ореховые шкафы, — и похлопал рукой по печке.
— Можно, я присяду? — чувствуя, что опять начинается головокружение, спросила Вера.
У Серебровского нахохлились брови.
— Садитесь! А кончатся шкафы, буду жечь библиотеку, великих русских правдолюбцев буду жечь. Всех на костер! — истерически вскрикнул он и забегал по комнате, подшибая стулья.
«Зачем я пошла, больная, зачем? Зачем он кричит?» — пронеслось в голове.
— Вы не кричите, — попросила она. — Как же без угля и хлеба? Вы проживете, а остальные?..
— Пусть расхлебывают те, кто кашу заварил!
— Мы и расхлебываем. Но вы должны помочь...
Серебровский потер ладонь о ладонь, посмотрел на черные комочки грязи. Зачем-то полез в шкаф, звеня склянками.
— Как же вы, сторонник правдолюбцев, можете идти против народа? — сказала Вера, и то же самое сказала девушка с истаявшим большеглазым лицом. «Это я, — догадалась она, — я в зеркале, Какая худущая!»