Горячее лето
Шрифт:
— Здравствуй, Анастасия.
— Вижу, в большие руководители выбился.
Он, казалось, стоял на виду у всех, не смея ничего ответить.
Подвернулся фотокорреспондент с низкой фотоаппаратов и, даря щедрую улыбку, произнёс:
— Так, так, союз рабочего класса с крестьянством. Завод не шефствует над вашим колхозом? — И уже готов был прицелиться объективами.
— Нет, нет. Мы из разных областей. Союз не получился!
Фотокорреспондент в один миг скрылся, как и появился, в поисках очередного выгодного кадра.
— Ты бы хоть о своём сыне спросил.
— У тебя сын?!
Стрижов
— Ты вроде и писем моих не получал?! — Спазма перехватила ей горло. — Ах, да, я забыла, ведь ты же пошёл на дно, поспешил утонуть! В водах Иртыша, кажется. Как говорится, из солёного огурца застрелился.
Он испуганно отступил.
— Прости, если можешь… Ошибка… Молодость… Незрелый был… И войди в моё положение. Ну что я мог делать в твоей деревне? Один трактор да полуторка. Я должен был учиться. Мне не хватало размаха. Потом я уже не раз хотел вызвать тебя к себе. Жалел, что, поддавшись другу, обманул. Но знал: не простишь. Трудно солгать один раз. А потом…
— Ты, Ваня, хоть сейчас не бреши. Не надо. Кое-как прожила. Правда, трудно вначале было. И сына вырастила, дала образование.
— Где же он сейчас?
— На Зеленогорском автомобильном заводе, инженером.
— На Зеленогорском?!.
— Да, третий год… У тебя, конечно, семья? Да что я спрашиваю…
Иван Иванович кивнул головой пропустив глаза, смотрел под ноги.
— Может, чем помочь?
— Раньше помощь нужна была, Ваня. Раньше. А сейчас я другим помогаю.
Задумалась.
— Я хочу, Ваня, только одного: чтобы сын никогда не узнал, что у него есть отец. Жив-здоров. На гребне волны, а не на дне… Он никогда не простит этого.
— А ты как?
— Да как видишь…
— Поздравляю тебя с присвоением звания…
Стрижов стоял сгорбившись, и было видно, что он совершенно потерян.
— А я тебя ждала, Ваня. Оплакивала и ждала. Долго ждала. Хорошо, что сейчас не сбежал. Выходит, я сама виновата, что лейтенанта в село затянула. Думала своей любовью удержать.
«Уйти, уйти! — думала Анастасия. — Если сейчас же не уйду — расплачусь. Надо же такое: самый счастливый день в моей жизни — и тот испортил».
Стрижов, потный, со страдальчески отчаявшимся лицом, уплывал куда-то в сторону; тотчас в ушах Анастасии зазвучали другие голоса, другие интонации. На какой-то миг ей показалось, что это мираж. Он снится ей. И сейчас Иван исчезнет, растворится. Но он не исчезал. Её Иван Стрижов существовал реально. И она едва вымолвила:
— Ну что ж, бывай…
Повернулась и пошла, натыкаясь на людей.
Дала волю слезам уже в гостинице.
Жанна не раз поджидала Алексея на проходных завода. Через главную он не ходил. Наведывалась она и на самую дальнюю, где в основном пропускают строительную технику. Но и там его не встретила. Заглянула и в заводские столовые. Тоже напрасно. Даже подумывала пойти к нему домой, мол, не больной ли, но такую мысль отбросила. Ещё подумает — набиваюсь, навязываюсь. Ну устроил на квартиру. А больше что ей надо?
Жанна в конце концов отважилась позвонить в экспериментальный цех, где Алексей значился на должности инженера-испытателя.
— Кто это? — спросила она, услышав голос в трубке.
— Посторонний.
«Это ни хорошо, что посторонний», — подумала Жанна.
— Мне Коваленко, пожалуйста, попросите!
— Какого Коваленко? У нас их три.
— Инженера Коваленко. Ну, того, что с бородой, Алексея Ивановича.
— А-а, но он уже не с бородой. Сбрил. Сбрил он её, девушка.
— Пригласите, пожалуйста, обритого к телефону.
— Это невозможно.
— Почему?
— Он на «Сибиряке» куда-то на Север укатил.
— Что?!
— Ну, испытывает новую машину, «Сибиряком» называется.
Жанна даже забыла поблагодарить «постороннего» и положила трубку.
«Уехал и даже не позвонил, — сокрушалась Жанна. — На сколько же он уехал? Куда-то на Север. Далеко. Может, до Нового года там пробудет. Когда он мог уехать? Не он ли это звонил? Секретарь комсомольской организации Олег Кубата передавал, что кто-то ей звонил. Когда же это было? Дня три-четыре назад. Как бы узнать поточнее, когда он уехал? Три дня назад сменный мастер Стрижова отпрашивалась у начальника цеха в город. Может, провожала Алексея? То-то она принарядилась тогда, настоящая куколка! Неспроста принарядилась. Так только на свидания ходят. Ну, а если Татьяна провожала Алексея, то что же — совсем отказаться от него? О, нет! Я ещё поборюсь! Только хватит ли у меня смелости? Не такая я… А может, он и бороду сбрил ради Татьяны? Да, насильно мил не будешь».
Эти мысли болью отозвались. Алексей не уходил из её сердца.
Тишина. Отец постоял, облокотившись на перила балкона, поглядел на корпуса завода и вернулся в комнату. Татьяна уже слышит его посапывание. Что-то творится с отцом после поездки в Киев, какой-то он рассеянный, неразговорчивый, замкнулся в себе. И награда его не радует.
Татьяна подходит к окну, раздвигает шторы, открывает форточку и долго смотрит на занимающийся бледный рассвет, который делал предметы тусклыми. Ещё темно. Летом солнце уже висит в это время над деревьями сквера.
Пока закипает электрический чайник, она делает зарядку. В открытую форточку льётся прохлада.
Затем тихо крадётся к спальне.
— Папа, уже шесть тридцать.
— Заведи будильник на семь, — сонно отвечает отец.
Он, конечно, не спит. Обычно в это время делает виброгимнастику или напевает в кухне. Песни без слов… Затем моется фыркая, и во все стороны рассыпаются мыльные пузыри. Он гол до пояса. Розовые подтяжки висят по бокам. На белой спине у него шрам, словно оттиск горячего металла. Татьяна знает: это — ранение. И на руке такой же шрам, только чуть поменьше.