Городские легенды
Шрифт:
– Придешь завтра? – спросила она. – В магазин?
– А ты как думаешь? – шуткой ответил я. На крыльце я почесал рыжего котищу за ушком и двинулся к дому, громко насвистывая.
В студии Джилли, как всегда, царил организованный хаос. Просторная и светлая, она почему-то напоминала чердак, хотя занимала половину третьего этажа в кирпичном доме на Йор-стрит, как раз на границе Фоксвилля и Кроуси, где муниципальная застройка вклинивается между магазинчиками и старинными особняками. Половину студии населяли раскладная кровать, которую никогда не убирали на день, пара продавленных
Мольберт стоял на второй половине, у окна, где на него падали первые лучи утреннего солнца. Вокруг кипами громоздились альбомы с набросками, газеты, нетронутые холсты и книги по искусству. Готовые полотна выстроились вдоль задней стены лицом к входящему, причем толщина живописного слоя колебалась от пяти до десяти картин. Старые упаковочные ящики, выкрашенные в оранжевый цвет, служили подставками для тюбиков с краской – свежие у камина, сложены аккуратной стопкой, точно поленья, начатые под рукой, разбросаны как попало. В каменных кувшинах расставлены кисти. Использованные мокли, дожидаясь, когда их почистят. Другие, с засохшей краской, валялись прямо на полу, точно ненужные зубочистки.
В комнате пахло скипидаром и масляными красками. Противоположный от окна угол занимала скульптура из папье-маше в натуральную величину – художница за работой: сходство с Джилли было так сильно, что жутко делалось, одна кисть в руке, другая зажата в зубах, неизменный плеер и тот на месте. Когда я вошел, Джилли как раз сосредоточенно трудилась над новой картиной. Лицо напряженное, в волосах краска. На подоконнике за ее спиной включенный магнитофон, из динамиков льется фуга Баха, фортепьянные аккорды скачут по комнате, точно капли веселого дождя. При моем появлении Джилли оторвалась от полотна и, увидев дурацкое выражение моей физиономии, тут же расплылась в улыбке, забыв свою суровость.
– Надо же, и как это я раньше не додумалась поставить тебе ультиматум, – приветствовала меня она. – У тебя вид кота, поймавшего наконец-то свою мышь. Ну, как прошел вечер?
– Лучше не бывает.
Оставив футляр со скрипкой у порога, я подошел и встал у нее за спиной, чтобы разглядеть картину. На белом еще холсте выделялся карандашный эскиз уличной сценки в районе Кроуси. Знакомое место – угол МакКенит-стрит и Ли-стрит. Иногда я там работал, по большей части весной. Но в последнее время там обосновались ребята, которые называли себя «Разбитые сердца» и играли рокабилли.
– Ну? – не выдержала Джилли.
– Что ну?
– Жажду пикантных подробностей, вот что.
Я кивком указал на холст. Она уже начала прорисовывать красками задний план.
– А «Разбитые сердца» тоже будут?
Джилли шутливо ткнула меня кистью в бок, отчего моя джинсовая куртка украсилась типичным для Кроуси краснокирпичным пятном.
– Колись, Джорди, сынок, а не то поколочу, Богом клянусь.
Я знал, что с нее станется, а потому присел на подоконник и, пока она работала, рассказал все по порядку. За разговором мы опустошили кофейник фирменного напитка из высушенной кофейной гущи, который Джилли громко именовала
– Люблю истории с привидениями, – сказала Джилли, когда я умолк.
С домами в основном было покончено, и она склонилась над холстом, спеша прорисовать кое-какие мелкие детали, пока не ушло утреннее солнце.
– По-твоему, оно было настоящее? – спросил я.
– Как посмотреть. Вот Брэмли говорит…
– Да знаю я, знаю, – перебил я ее. Диковинные истории о Брэмли я выслушивал чуть не ежедневно, если не от своего брата Кристи, так от самой Джилли. Та просто без ума была от его теории договорной реальности, суть которой заключалась в том, что все окружающее существует исключительно потому, что мы договорились так считать.
– А что, разве не так? – продолжала тем временем Джилли. – Сэм видит привидение, отчасти потому, что ожидает его увидеть, а ты – потому, что неравнодушен к девушке и хочешь подтвердить, что оно и впрямь появляется там, где она сказала.
– Ну хорошо, а вдруг это не привидение, тогда что?
– Да что угодно. Оползень во времени – это когда часть прошлого как бы сползает в настоящее. А может, это бродит неупокоившийся дух человека, который не закончил какое-нибудь дело. Но, судя по тому, что сказала тебе Сэм, это скорее всего времяскок.
Она повернулась ко мне, и я, завидев ее ухмылку, сразу понял, что словечко отчеканила она сама. Выразив взглядом должную степень восхищения, я переспросил:
– Время что?
– Времяскок. Ну, знаешь, бывают такие пластинки, которые всегда заедает на одном месте, так что иголка прыгает. Вот и время так же, только для этого нужны особые условия.
– Например, дождь.
– Точно. – Внезапно она бросила на меня настороженный взгляд. – А Кристи случайно не собирается писать об этом?
Мой брат, как и сама Джилли, коллекционирует всякие чудные истории, только он их записывает. Мне не раз доводилось быть свидетелем их ожесточенных споров о том, каким именно путем должна передаваться легенда: из уст в уста или в письменном виде.
– Понятия не имею, я его больше недели не видел, – ответил я.
– Смотри у меня.
– И что ему надо, этому духу, как ты думаешь? – вернулся я к прежнему разговору. – Сэм считает, он чего-то ждет.
Джилли кивнула:
– Ждет, когда кто-нибудь поднимет звукосниматель времени. – Должно быть, лицо у меня стало совсем несчастное, потому что она поспешила добавить: – Ну придумай что-нибудь другое, если можешь.
Пришлось признаться, что не могу:
– А как это сделать? Просто подойти и заговорить, или надо до него дотронуться, или еще как?
– Откуда я знаю, может, так, а может, и по-другому. Только осторожнее надо быть.
– Почему это?
– Понимаешь, – Джилли снова повернулась к холсту спиной, но на этот раз в ее глазах не было и тени усмешки, – такой дух может утянуть человека за собой туда, откуда он приходит, и тот навсегда останется пленником его времени. Или освободит духа, а сам станет времяскоком.